Киваю и опускаю взгляд. Заснеженная дорога под ногами уже изъедена грязевыми гангренами. Осенний снег, снег-торопыга, что тает в мутные лужи спустя день, что не в силах закрыть трупные ветки голых деревьев и томящееся в перегное листьев дерьмо. Двор Джеймса выглядит глухой безглазой букой, разменявшей не один век — ронять себя в подобном месте я бы не рискнула.

Квартирка, напротив, оказывается куда прилизанней, чем у бывшего моего соседушки, и хорошо прогретой. В прихожей над галошницей, куда я кинула свою кожанку, висит картина гигантского шоколадного пончика, что величаво везёт грузовик под полицейским конвоем. С глубокомыслием пялюсь на неё, пока Джеймс убирает с дивана шуршащие упаковки. Вдруг за окном пронзительно сигналят машины, квакают неугомонные дудки болельщиков — чьи-то ежеметатели-таки урвали кубок. Джеймс, поморщившись, запирает форточку, приглашает меня на диван, а сам уходит за чаем.

Когда же наша тайная страничка загружается, поток информации на меня вываливается просто чудовищный. Прохлопать взбеленившую общество выходку правительства, ну какой я стала раззявой!

Пролистав сотни сообщений, кое-как вычленила главное.

Проеденную эпопеей с камерами дыру в госбюджете решено было залатать повышением тарифов на электричество, аж на десять процентов и прямо с начала следующего года. Объявили весть под свистелки и перделки ежовой дребедени, чтоб затерялось в нагнанной эйфории всеобщего праздника. Ан-нет, не вышло, народ вновь изволил негодовать. Понимая, что масштабные протестные акции вплоть до церемонии закрытия провести не удастся, активисты решились на одиночные пикеты и подсовывание листовок иностранным гостям, мол, знайте, что у нас за декорациями.

Нервно зажевав изнутри щёку, припоминаю, сколько скушали у меня коммунальные расходы в прошлом месяце. Вот что значит, на своей шкуре. Это в лицее я на всём готовеньком жила и денежки тратила на пудры и конфетки, а что людей налогами обирают, лишь краем уха слышала. Да и с Эрастом особо забот не знала.

Читаю дальше и выясняю, что во многих городах готовят массовые протесты, завтра негодующими заполнится здешний центр, а уже через день забастовки и волнения должны накрыть Столицу. Горько иронизирует по поводу происходящего Горич, простынями пишет хлёсткие прокламации Вик. Вик, вернувшийся с морей, Вик-что-всё-также-на-нерве. В начавшейся дрожи я ухмыляюсь, глядя, с каким ядом он отзывается о лидере либеральной оппозиции, «оппозиции на коротком поводке», мол, опять притащатся за ним разодетые модники, которым лишь бы эффектное фото сделать да поорать для фана.

Сенсор клавиш плохо воспринимает мои онемевшие пальцы, я приказываю себе глубоко вдохнуть и под конец проверить личную почту. Увиденное будто погружает в горнило: час назад Ирвис прислал мне четыре строчки: «заскочил к тебе за ежами, а блондиночка сообщила, что ты в разъездах», «уверен, ты вернёшься, как только всё узнаешь», «наше дело нуждается в тебе» и приглашение на очередную явку, завтра в ночь.

Потрясённая, я какое-то время сижу в ступоре, скосив глаза так, что строчки расплываются.

— Свершилось… — шепчу, ещё не разобрав, что «свершилось» конкретно.

— Вас ждут великие дела? — это Джеймс приходит с чаем.

Я инстинктивно прикрываю планшетку. Переполняющие впечатления колют на языке, но довериться Джеймсу… Нет, рискованно.

— Да знаю я о вашем предприятии, — он улыбается, угадывая мои мысли. — Наш общий друг давно мне всё растрепал. А быть сексотом мне не с руки — подслушивать-подглядывать — только лишние силы тратить.

Джеймс хочет, чтобы я расслабилась, чем вызывает у меня новую волну жаркого ступора.

— Мне придётся завтра уехать, — бормочу замогильным голосом, в голове беспорядок, и чётко выделяется лишь ничтожное сожаление о холстинковом покрывале, что так и проваляется, смятое, в рюкзаке.

— Раз это настолько важно — пожалуйста, — Джеймс ничуть не расстроен, но странно серьёзен.

В наваристом молчании я быстро отвечаю Ирвису и закрываю страницу. Пора собраться с мыслями, пока утопическая романтика не опьянила с концами. Всего-то первая моя акция протеста, не стоит писаться от счастья, словно угнетённые народные массы со дня на день уничтожат единовластие и воцарится долгожданная анархия. Однако от предвкушения почти колотит, нехорошо, совсем нехорошо.

— Важно, — роняю над кружкой чая. Горло дерёт сухость, и я с наслаждением прихлёбываю. — Люди восстали, и я должна быть с ними. Знаешь, Джеймс, я слишком долго пряталась под панцирь.

— А могли бы вместе оттянуться, пива попить, по крышам поскакать. Не злись, но мне кажется, ты не на то тратишь свою молодость.

Ого! Не ожидала от Джеймса заявлений в духе псевдосердобольных статей из правительственной газетёнки.

— То есть, зря отвечаю на творящийся беспредел? А если мне режет глаза, что власть имущие используют своих граждан, как обслугу? Которое тысячелетие сношают их, распластав в грязи? Только гражданам в какой-то миг сиё надоедает, горбатиться на дядю за копейки, платить занебесные налоги, а потом читать сказочки от правительственных писак. Видишь ли, Джеймс, всё предельно просто: Головецкий и его жирующая элита позабыли, что вытащены были из обыкновенных кровящих вагин, а в отмеренный срок, откинув копыта, расслабят сфинктеры, так же, как и кончившиеся работяги.

Горячка жаркими лапками вошла в мой рассудок, и я уже не замечаю, как Джеймс откровенно подхихикивает.

— Всех уровнять — прекрасная мечта, — говорит он, когда беру передышку. — Увы, человеку без контроля весьма вероятно снесёт крышу. Каким бы социально ответственным он себя не мнил — по себе знаю.

— Никто не обещает всё и сразу. Третий век ведь идём к анархии. Знаешь, сколько ребят на новой волне к движению примкнуло? А сколько примкнёт? В очередной раз люди убеждаются в дряхлости нашего государства, так не пора ли активнее распространять идеи анархизма?

Я коверкаю союзы и нещадно путаю времена, но шпарю, аки Эмма Гольдман. Ну, или хотя бы, как наша Марта.

Джеймс заинтересованно кладёт голову набок:

— Этих анархизмов, их ведь несколько. Какой же в вашем кружке… проповедуют?

Вопрос меня внезапно озадачивает, аж пропускаю пассаж про «проповедование».

— Ну… Мы за основу брали идеи Бакунина с Кропоткиным, Беркмана. Прудона ещё с его мютюо… Мютюэлизмом, вот. Правда, экономические планы мы редко обмозговывали… Анархо-социализм с анархо-синдикализмом, получается. Ирвис, наш товарищ, очень за самоуправление трудящихся радел…

Про то, что в Гориче я давно заподозрила анархо-либерала, решаю умолчать. Серьёзно, мистер Синклер, ты застал меня врасплох — судить я могу только по самым активным ораторам кружка, а их в Столице десятка два. Остальные или поддакивают, или молча впитывают высказанное.

— Ну хоть какая-то конкретика! А то спросил я нашего милого друга, и он в такую болтологию ушёл. Ничего теперь не припомню. Нда…

Джеймс мыском тапка выдвигает ящик внизу дивана и достаёт новенькую пачку папирос.

— Я подымлю, хорошо? — шуршит целлофаном.

— Да пожалуйста, — хотя я порядком отвыкла от табачного запаха. Эраст и Вик любили прикладываться к бутылке, но курящими я их ни разу не видела, а уж Жанетт воротит даже от слабого дымка.

Зато, когда Джеймс затейливо выдувает колечки, сразу вспоминается Совушка, что с вороватым пафосом смолил мамашины сигаретки, а потом зарывал окурки под лицейскими яблонями. Только рожа у того более напыщенной была.

— Одно хорошо, — Джеймс вертит папиросу в пальцах. — Ты ищешь для своей страны блага, не норовя сбежать к другой стороне лужайки. А то моя знакомая фемина здоровски выносит мозг нытьём о съёбывании из вашего тёмного царства. Что до изложенной идеи… Красивая, бесспорно. И утопическая до жути. Если скоренько вообразить, как вы внедряете свой анархизм в общество, то в лучшем случае, видится повторение истории с коммунарами.

Прошерстив свои знания, относительно пресловутой Коммуны, я с неудовольствием отмечаю их скудность. Свет моих очей Бакунин ей восторгался в своей статье, в ней же, вроде, уподоблял государство бойне. Но имена, даты, события — провал.