– Как ты можешь говорить подобное?! – королева резко от него отшатнулась. – Он же твой брат!

– Но я просто смотрю на вещи объективно.

– Нет! Неправда. И не смей говорить такого! Карл молод, у него будут дети.

Она отошла в другую часть комнаты, поворачиваясь к сыну спиной.

– Но если с ним вдруг что-нибудь случится, а я буду в Польше – кто будет королём? Франсуа едва ли может отличить Англию от Испании, других сыновей у вас, насколько я знаю, не имеется. А может отдадите престол Наваррскому? Чем не претендент?

– Замолчи! – вскрикнула Екатерина, закрывая лицо руками.

На глазах так некстати начали возникать слёзы.

А Анжу стояли и смотрел на её подрагивающие плечи.

– Подумайте об этом, матушка, – наконец, сказал он и направился к выходу.

Когда он хлопнул дверью, королева беспомощно оглянулась и всхлипнула.

До чего же дошли её дети...

*В этом разговоре присутствует отсылка к сатирическому роману французского писателя XVI века Франсуа Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль". В последней части описывается путешествие Пантагрюэля к некой божественной бутылке, достигнув которой посредством преодоления множества препятствий, герой слышит от неё:"пей".

========== Глава 57. Прощай, королева Марго ==========

"Польша" – проклятое слово, которое Генрике даже пытался запретить произносить своим миньонам. Но это было достаточно затруднительно, поскольку в эту страну им в скором времени предстояло отправиться.

За лето Карл укрепился в своём решении во что бы то ни стало посадить брата на престол этой страны и выслать его из Франции от греха подальше.

Екатерина пришла к выводу, что её дети порознь существовать будут, пожалуй, лучше, чем вместе, поэтому тоже не препятствовала этому плану.

К тому же, в том действительно была политическая необходимость. После Варфоломеевской ночи отношения между Францией и Испанией стали лучше, поскольку Филипп больше не давил и не требовал решения вопроса веры в стране, однако нельзя было терять бдительности. Франции всё равно нужно было набирать силу, а также сдерживать усиление Габсбургов.

19 июня Генрике получил известие о том, что он избран королём Польши. Он, разумеется, пришёл в негодование, в гневе заявился в покои брата, но Карл проявил холодную выдержку.

И на последний довод, приведённый Анжу, который заявил, что он вообще-то является главнокомандующим королевскими войсками, а в стране идёт война, Карл, пожав плечами, ответил:"Так к чёрту войну. Закончим её пока что".

И 2 июля 1573 года был поспешно заключён мир, который гарантировал свободу совести протестантам и разрешил исповедовать кальвинизм в Ла-Рошели, Монтобане и Ниме. Договор был не слишком выгоден королю, но он решил, что во что бы то ни стало должен отправить Генрике в Польшу, а для этого нужно было освободить его от командования войсками.

К этому времени герцог Анжуйский уже перестал негодовать и решил смириться с неизбежностью, при этом, извлекая из неё как можно больше пользы. Ему удалось убедить мать, что прежде чем он уедет, Карлу необходимо объявить его наследником престола, ведь у короля всё ещё нет сына.

Карл, который пытался отдалить брата от престола, конечно, поначалу совершенно не желал принимать эту идею. Но он также знал, что болен. В конце концов, если вдруг что-нибудь случится – лучше уж королём станет его брат, чем кто-нибудь другой. А гарантией того, что, пока Карл жив, тот ничего не станет против него замышлять являлось как раз-таки его отсутствие в Париже. В конце концов, первый претендент на престол после правящего короля, который находится в другой стране – это не угроза.

Таким образом все смогли договориться. 22 августа король официально объявил Генрике своим наследником.

После этого в Париж явилась польская делегация, которая предъявила герцогу условия его вступления на престол. Он должен был погасить все долги Сигизмунда Августа, обеспечить польской молодёжи образование в Париже, выставить несколько тысяч солдат пехоты против Ивана Грозного, правителя Московии, с которым воевала Речь Посполитая, выплачивать ежегодно в польскую казну четыреста пятьдесят тысяч злотых из своих личных доходов, послать французский флот на Балтику и обеспечить строительство польского флота.

А, главное, они объявили, что король в Польше избирается, и правящий монарх не будет иметь наследников.

Условия эти сильно ограничивали власть короля, но Анжу на них согласился. Он уже свыкся с мыслью, что будет править этой страной и теперь не желал отказываться от короны. К тому же, от Карла он получил основное, что ему было нужно – титул наследника Французского трона.

Он не желал смерти брату, но от понимания того, что, возможно, ему ещё предстоит вернуться во Францию становилось невыразимо легче на душе.

До этого, представив, что он может не увидеть родины после того, как её покинет, Генрике впал в отчаяние. Он не мог себе помыслить жизни без всего, что он знал и любил, без Парижа, без семьи, друзей, тех, кто его окружал. Несмотря ни на что, сложно с чем-то прощаться навсегда, поэтому, когда появилась возможность, что это не на совсем – это было сродни отмене смертного приговора.

Однако грусть от того, что на какое-то время нужно будет уехать, всё равно преследовала принца. При дворе только и говорили, что о его скором отбытии, активно шла подготовка его вещей и свиты. Сам же герцог должен был многое узнать о стране, которой ему предстоит править.

"Польша должна стать твоим государством", – говорила Екатерина, – "а ты – её государем".

Анжу нередко возражал, что, в любом случае, он принадлежит Франции.

– А ты знаешь, мне ведь тоже когда-то пришлось навсегда покинуть родину, – сказала королева одним октябрьским днём, когда она пришла на чай к сыну.

Они устроились в гостиной в его покоях и, в кои-то веки, беседовали не о политике, а о насущных вещах, как мать с сыном.

– Но вы женщина. У женщин всегда так, – заметил Генрике.

– Однако я тоже человек, как и ты, – улыбнулась она, – и прекрасно тебя понимаю. Знаю, это тяжело. В первое время я никак не могла привыкнуть. Но постепенно со всем примиряешься. Сам видишь, Франция стала для меня всем.

– Франция – это Франция. Великое государство, которому не жалко служить. Да и вы, как мне кажется, во многом француженка. А Польша – это, насколько мне известно, весьма дремучая страна, где-то на севере. Я слышал, что там много пьют и дерутся, – скептически озвучил он то, что было ему известно.

У Екатерины это вызвало лишь смех.

– Думаю, не всё так плохо. А если страна дикая – ты сможешь изменить её. Я уверена.

– Вы так полагаете?

Вытянув вперёд ноги, которые, в последнее время, периодически мучали её болями в суставах, королева-мать устремила взгляд в сторону незавешенного окна. Об стекло ударялись мелкие капли дождя, а за ним виднелись туманные очертания сада и улиц за ним. Париж заволокло осенней дымкой, через которую едва пробивался солнечный свет.

– Когда ты был маленьким, вы с братьями часто устраивали шуточные турниры. Ещё жив был ваш отец. Я хорошо помню одно лето... Вы собирались на поляне перед замком в Фонтенбло, где мы тогда жили, и организовывали сражения. Генрих специально для вас заказал деревянные копья и мечи. Там были ты, Карл, Франциск и ещё некоторые мальчики, жившие при дворе. Франсуа ещё был слишком мал для того чтобы играть с вами. Я наблюдала за вами из беседки, где мы устраивались с Генрихом, Марго и Елизаветой, чтобы смотреть на вас. Генрих тогда лишь смеялся, постоянно отпуская шутки в вашу сторону, а мы с девочками болели за вас. Марго и Елизавета каждый раз наперебой выбирали себе рыцаря, за которого будут в этот день. Я же никогда не озвучивала свой выбор, чтобы в открытую никому не оказывать предпочтения. Но, знаешь, сейчас, спустя столько лет, я тебе всё-таки признаюсь, – Екатерина с лукавой улыбкой взглянула на него, – втайне я всегда болела за тебя.