— И это всё?

— А не достаточно? — гном замирает в глупом недоумении. — Это для тебя ничего не…

— Начальник, смешной ты, ей богу! Меня ебут не первый год. А тут — лечь под запечатленного. Он же часть меня. Опасайся лучше за другое.

Вячеслав хлопает короткими ресницами, а мне слышится, как его веки смыкаются с грохотом.

— За что, другое?

— Захочет ли Волков меня после ряда идиотских недоразумений и наших разборок.

— Ты его разве не видел?.. Не осознал, насколько Дантарес изменился. Он кроме тебя вообще ничего в жизни не хочет.

— Видел, — зубы мои захрустели, а гнома передёрнуло, — глотку спасло только, что я его…

— Любишь? — глаза Варейводы нехорошо поблёскивают.

— Это у вас так просто название подобрать. У меня так не прокатит. Представь, что пускаешь кого-то через кожу, дальше сердца, глубже… в самую душу… суть… спаиваешься всеми нервами. Он дышать перестанет, и тебе воздух перекроется. Ослепнет, и свет померкнет для тебя.

— Если Дан умрёт…

— Не станет и меня, по крайней мере в понимании души. Тело, какое-то время побегает, помучается, но без чувств и ощущения этого мира, скорее всего, в волчьем обличии. А потом полезет под пулю или найдёт обрыв повыше. Удержать будет некому — детей нет. Щенки обычно сильно держат. Или родители. Но у меня нет никого, вы знаете, начальник. Поэтому проблема Соло решится быстро.

— Дан не сможет жить в стае, Вик. Понимаешь же…

— Почему? Он теперь её часть. То, что эгоист, я знаю. Сам — одиночка. Проще одному. Дану надо просто попробовать. Начать избавляться от старой кожи. Это больно, с кровью. Но по-другому оборотнем не стать.

Гном начинает что-то понимать, меняется взгляд и уже тупым волчарой меня не видит. Взрослый. Такой же взрослый как и Дантарес. Возможно, они вместе выросли, поэтому такое неравнодушие к инкубу. Но в оборотне не дрессируется сексуальная зависимость, мы эти инстинкты не отметаем в принципе. Инкуб ты или демон, волк очнётся от морока и вцепится в глотку. Значит, Дан не простой бес. Обереги… татухи… Волков — опасное оружие, полное неведомой едва изученной силы. Устали его подавлять и препарировать и взяли на вооружение волей заебавшегося руководства Центра. Ирония судьбы, но из всех инкубов мне достался бракованный. Мало того, что достался — принял, привязал, отдался, чего они обычно не делают.

— Вик, ближе к делу, — гном ретиво подорвался.

— Не так быстро! — я сгрёб рубашку с галстуком на его груди, у Славика глазик дёрнулся: знает кот — на чью сметану облизнулся. — С Кирой всё серьёзно или в рамках изучения вида? — мою руку перехватили за запястье, крепко так — я оценил.

— Серьёзнее некуда, вожак! — в синих гномьих глазах спокойствие и уверенность, я-то давно знаю о чувствах Киры, как и многое про других членов стаи, импульсами через голову проходит. — Потом обсудим, обязательно. Сейчас главное — Дан. Он согласился кормиться Кириллом, а если так ваш бывший скоро так глубоко изменится, что потом назад будет не повернуть. Вагнер уже неадекватно реагирует на твоё приближение к Волкову.

Меня захлёстывает жар от горла до паха. Как же нестерпимо больно и остро. Кир, трясшийся при виде меня, так жадно и искренне обнимал чёртового беса… что даже Мирра не выдержала. Как она не перекинулась и Дана не порвала, для меня — шок. Только Волкову Кирилл до балды, он меня агрил… уничтожал… делал больно обоим. Гном даёт мне пару минут перемолоть инфу, а время для переваривания — нет!

— Он сейчас рвётся к донору энергии, — мрачно говорит Варейвода, — и если перейдёт в красную зону, я должен буду…

— Его уничтожить? — прямо холодок по спине от этих «правильных» законов. — Он разве не ваш друг, начальник?

— Мой. И я не хочу его потерять, Вик.

— Значит, не потеряешь! — повожу плечами, шеей… — Кирилла придумай, где спрятать. Дай Волкову транквилизатор посильнее и отпускай.

— Виктор… — гном замялся, сцепив пальцы рук, — ты видел… как Дан кормится, когда сверху. Это не трах, это изнасилование тела и души. Унизительно.

— Попробую пережить. А сейчас поторопись.

Не зная, сколько у меня времени подготовиться морально и физически, стою в ванной и тупо смотрю на себя в зеркало, скребу щетину, зону подмышек… Хочу быть униженным своим запечатлённым? Нет. Но выхода тоже нет. К Вагнеру я его не пущу, как бы не ненавидел бывшего вожака. Пускать в размен себя — мои обычные практики. Поэтому… если Дан захочет не оставить во мне ни клочка воли, что ж… Мне надо будет попытаться воскреснуть. Если раны будут глубже и разрушат на уровне самоуважения, то я уйду… спев ему на прощание самую тихую колыбельную.

Мне самому сейчас нереально больно.

Пожалуй, только Мирра и Кира знают. И Леонид. Он вполне сможет потянуть лямку вожака. С его обострённым чувством долга.

Наскоро приняв душ и повгоняв в себя пару-тройку пальцев, я отправился в камеру, где содержался Вагнер.

В комнате стоял тяжёлый дух возбуждённого альфа-самца, даже наполовину парализованный Кир всё ещё мог оглушить и пригнуть к земле. Рычу… вот-вот слетит предохранитель, но оборачиваться нельзя. Нужна вуаль. Та которая позволяет отвлечь врагов от вожака, впитав его запах всей шкурой. Я гашу свет, оставляя тусклый ночник, и сажусь на кровать. Меня начинает трясти от бессилия и бесячки: не хочу отдаваться так… притворившись кем-то, кто стал вынужденной заменой… едой. Провожу рукой по лицу, на какой-то момент вспоминая нашу недавнюю ошалелую страсть, и подрываюсь бежать. Но тяжёлая дверь щёлкает и открывается.

Дантарес ввалился — в гроб краше кладут, как наркоман, которого ломка жестоко корёжила и не думала отпускать. Аметистовые глаза горели диким голодным огнём сквозь мутную плёнку боли, и терзало сомнение, а видит ли он ими хоть что-то или двигается только на инстинктах.

Замираю. Изменился. Не только внешне. Пуст внутри. Как пробитый сосуд. Чтобы не вливалось, лишь смочило стенки, даже вкуса не почувствовал. Дан смотрит через меня, втягивает воздух и морщится: словно даже дышать больно и напряжно. И ничего не хочется.

На меня налетает ураган. Я подозревал, что и десятой доли его силы не видел. Да только… Соло упрямый, он выстоит, как скала под сокрушительным ударом одиннадцатиметровой волны. Обхватываю, втягивая голову в плечи, зная, что услышу. Хруст своих костей, глухой и страшный, потом лопнет пара крупных вен… Но Дан вряд ли сейчас поймёт, что ему сопротивляется Вик, а не Кир. Кусаю Волкова в шею. Сильно. Метка от клыков выкладывается на коже кровавым бисером. Мне выть хочется от его дикости и безумия. Позволяю ворваться в свою голову… Ебать… Кожа на рукояти ножа… не оборотня… Висящее на дыбе тело… белое и гибкое… в потеках крови… с него нарезают тонкие ремешки… Дантарес.

Обнимаю. И слушаю, как внутри всполохами взрывается боль.

Обнимаю. До слёз обидно, что зову, срываю глотку, а дурак этот не слышит…

Обнимаю. Полупридушенный. Позволяю доломать, чтобы самому обрушиться на колени. Волков сдирает с меня штаны.

— Ты будешь страдать, — голос низкий, похожий на горловой клёкот, безжалостный.

Я люблю тебя. Просто знай… Сейчас только так можно тебя спасти. А спасти тебя можно… вернув.

Дотягиваюсь рукой до бедра инкуба, она ломается в двух местах, (прокусываю губу от боли) хуйня, срастётся! Уже срастается! Но ебать ты меня будешь своим членом, а не потоком силы! Второй рукой обхватываю шею, принуждая наклонится к окровавленным распухшим губам. Я не Кир! Если сейчас осатаневший инкуб ударит, то мне конец.

— Да, посмотри же на меняяяяя! — ору в поцелуй, больше кусая, чем лаская.

Секунды падают долгими маслянистыми каплями…

Следующее, что чувствую головку его члена, прижавшуюся ко входу и начинаю улыбаться.

Дан

В мутном мареве меня не осталось. Как рвётся под напряжением канат, распуская порванные нити, так и я чувствую, как всё человеческое рвётся, отделяясь от моего существа, оставаясь чем-то вроде давних воспоминаний, которые со временем забудутся. Если бы ещё можно было не чувствовать, что происходит, ни тепла кожи под пальцами, ни запаха крови, ни шума чужого сердца, под которое непроизвольно подстраивается и моё; не чувствовать необходимости быть тем, кто есть.