— Ты? — хочет усмехнуться, но не выходит, страх за своих почувствовала.
— Как я понял из слов вашей дочери, вожак окончательно ёбнулся, — она стыдливо опустила глаза, словно наполовину признавала вину. — Оборотни одичали, начали нападать и творить беспредел, люди такое не прощают. В ближайшее время будет зачистка. Увести стаю успеете?
— Они за мной не пойдут.
— Списали старушку? — её взгляд надо было видеть: огонь, живой и обжигающий, а я в броне, её это бесит, меня — умиляет.
— Вожак в стае — Кир. Они за ним пойдут. Если нового не выберут.
— И какие варианты?.. — вот это мне не очень нравится, потому что вариант один…
— Виктор должен стать вожаком. Он — чистокровный. И сильный.
— Эм… — подхожу к ней вплотную, чуть оглушив, чтобы не бросилась, ввожу на ошейнике стандартный код дезактивации, и железо, расщёлкнувшись, падает со звоном на пол. На шее женщины синяя отечная полоса, как она вообще дышать-то могла… — И как вожака подвинуть?
— Убить.
— Я могу?.. — а что, мне не сложно…
— Вик должен.
— Как у вас всё сложно, — взяв её за шкварник, ставлю на ноги. Кажется, она совсем ничего не весит, по крайней мере, вес не чувствую, а её ломает на ногах, как шарнирную куклу. Пока помогал сесть на стул… вдруг почувствовал острую боль. Резкую. Обезоруживающую. Вырвавшую крик из горла и уронившую меня на колени. Схватившись за голову, со злостью дёрнулся, но встать смог только со второй попытки. Это была сильнейшая по силе волна похоти, грязной такой, от которой не отмыться. И страх… паническая атака вызванная насильственными действиями. Я не хотел этого чувствовать, не хотел видеть, но что-то потянуло меня в самую гущу событий, что-то знакомое, просящее сейчас о помощи…
Ноги заплетаются, и бежать труднее, чем когда-либо. Шум в голове не стихает, наоборот набирает силу, не слышу ничего вокруг, только собственный бой сердца, застучавший в висках с утроенной силой. Не дойдя пару метров до двери, откуда тащило паникой и отчаянием, резко останавливаюсь, успевая сделать шаг в сторону, когда из двери, прямо вместе с деревянным полотном, вылетает тот мужик, который нас сюда и привез — Леон. Лицо разбито, глаза безумные, сил двигаться нет, а душа обратно рвётся, от бессилия воет и пытается встать на четвереньки.
— Летать учишься, отец? — помогаю присесть на бордюр. В доме слышится возня и резкий, беспомощный девичий крик. — Тут посиди, отдышись, по земле ещё походишь…
За спиной бежит Мирра, найдя силы неведомо откуда, слышу её крик, почти такой же, как и секунду назад из дома: «Кира!».
Всё дальнейшее происходит за доли секунды, завертевшись круговоротом. Как врываюсь в помещение, перепрыгивая через тело оглушённой, но живой женщины. Как хватаю первое, что попалось под руку, а это был стул, и разбиваю его в щепки о каменную спину Кирилла — всё вижу сквозь мутную пелену. Как сдёргиваю его, ошарашенного, с полуголой девчонки, вроде бы… его… дочери. Ещё помню, как в глаза ему смотрел, давая принюхаться, прочитать пару похотливых мыслей, зная, что за пологом собственного безумия Вагнер несомненно почувствует на мне Вика и вызверится окончательно, а потом… бег.
Сердце заходится прямо под горлом. Дышать нечем, спазмом сдавило грудь. Первая мысль — надо было бежать в сторону Вика быстро испарилась, вожака надо остудить. Он сейчас на взводе, адреналин бьёт по всем инстинктам, и при такой нагрузке очень скоро перегорит. По крайней мере, я на это надеялся.
Кир не стал перекидываться в волка, бежал так, в полутрансформации, почти дыша в спину, петляя за мной шаг в шаг, играл, наслаждался моей подступающей паникой. Если бы мог, оглушил бы его по-другому, взяв аванс у своего гена, но тут было бесполезно, атака идёт на мозг, а у него он в отключке, не пробьюсь, да и времени много надо сосредоточиться.
Ветки диких растений хлещут по лицу, ноги путаются в траве и становятся тяжёлыми. Сколько так носимся по грёбаной лесополосе, не берусь сказать, но уже болит каждая мышца, силы покидают. Теряю равновесие и, поскользнувшись на сырой траве, падаю на землю. Успеваю перекатиться, чтобы не получить всю силу удара сразу, но спасает мало, догоняет сокрушительный пинок по рёбрам и следом по лицу — ненадолго отключаюсь от реальности, а не надо бы…
В себя прихожу от грубых касаний, сознание возвращается рывком и сразу глушится, на волю рвётся зверь. Под коленями скрипит сырая трава, одежда моментально пропитывается сыростью, тяжелея и неприятно раздражая кожу. Из горла летит хрип с рычанием — так звучит отчаяние!
Руки за спиной скованы, заломлены вверх так, что трещат предплечья, и ноет каждое сухожилие. Любое неосторожное движение вызывает слепящую боль и помутнение рассудка.
Дыхание за спиной чужое, прерывистое, обжигает кожу и страшно бесит. Идти с насилием на инкуба — это как пиздить мазохиста, стараясь его перевоспитать, и тебе не поможет и он не сильно расстроится.
Мне приходится свою человеческую часть усыпить полностью, поэтому не вижу конкретно, что происходит, тело движется само. И ранит — тоже. Справиться с обезумевшим зверем, сейчас пытающимся меня отодрать, не будет так уж сложно, хотя и энергозатратно, но пока его злость сильнее, и чувствую только серию ударов по бокам и лязг зубов, вцепившихся в плечо. Он должен захотеть. Должен возжелать, пускай и насилием, но должен, тогда я сожгу его заживо, утоплю в собственной похоти, заставлю сдохнуть от оргазма и не уверен, что после этого буду беспокойно спать.
А пока… пока он настраивается, пока понимает, что — да, с Виком был я, да и, в принципе, ему напакостил немало, уведя из-под носа любимую игрушку. Бьёт с наслаждением, не выбирая куда, часто мажет, пока рвусь из рук. В какой-то момент меняется его эмоциональный фон, и даже реальность для меня меняет цветовую гамму.
Красный.
Резко слепящий, почти такой же ненавистный как и ладонь, что расстегивает мой ремень, выдирая его из шлеек. Почти такой же удушающе-резкий, как укус в лопатки или чужой мокрый язык на ране. Такой — как цвет смерти.
Кир за моей спиной резко вскидывается, его пальцы, до этого рвущие одежду, теперь перемещаются на горло, начинают сжиматься в удушливой хватке. Его мутит от перевозбуждения, а желание кончить делается болезненной и единственной необходимостью, которую он должен выполнить. В то же время волчье чутьё рвётся прочь, чувствуя опасность, но поздно: паучий капкан захлопывается, в тот момент, когда Кир впивается в мой рот, протолкнув вглубь свой язык. А дальше — дальше дело техники. Все сложнее побороть ухмылку, хотя и приступ тошноты тоже сдержать почти невозможно. Лежа в грязи и в обрывках травы, под тяжестью чужого веса, уже не чувствуя рук за спиной, я жадно глотаю чужую жизнь, выпивая её глотками. И в распахнувшихся от ужаса глазах садиста вижу тот страх, который даже сильнее безумия, страх перед смертью, пускай мне это тоже дорого будет стоить…
Вик
В Салан возвращаемся, неся тела троих упрямцев. Один уже не дышит, придётся хоронить, сердце не выдержало, и я утробно рычу, злясь на себя. Пацаны тёмным клином по бокам, уже полностью признавшие моё лидерство, поддерживают и не дают завалиться. Почти все силы ушли на призыв и долгие схватки. А молодняк сейчас бережёт меня, хоть и делает это неумело, но зато искренне, и щёлкает зубами друг на дружку, норовя оставить на мне свой запах, грубовато метя в фавориты. Стирается понятие пола, а стыда нет и в помине, когда холодно и до скулежа одиноко, любой тёплый бок сильного подойдёт. Правда, зарычит сначала, скользнув по холке клыками, принюхается и, почуяв покорность, лизнет в нос великодушно и позволит остаться рядом — греться, греть собой и спать.
Не добравшись до посёлка пару километров, меня прошибает ток: верить не хочу, но ощущения не обмануть — это как записанная свыше генетическая информация. Горло сжимает удушливой петлёй и, вскинув морду, яростным воем в молчаливые небеса вспарываю воздух. Всю картинку считываю с мозговой подкорки, её уже воспалённое безумием воображение нарисовало в красках. А лучше бы отключиться, потому что невыносимо. Кишки выкручивает, а сделать ничего не могу. Силы появляются из ниоткуда, как тягучая слюна опять наполняет пасть в предчувствии бойни и свежей крови. Выдираюсь от опекающего меня с двух сторон молодняка, бросаясь вперёд, не разбирая дороги.
