— Тебя не смущает, Дан, что я не человек?
— Лишь бы не гадил по углам и блох не таскал, с остальным проблем нет.
— Ты — псих, знаешь?
— Вот поэтому проблем и нет.
В этот раз наполняю его медленно, поражаясь, почему так легко всё проходит, так же и продолжаю глубоко и выразительно, до судорожного всхлипа… и Дан закидывается назад, нашаривая мою стриженную голову, склоняя в изгиб своего плеча… чтобы я слегка куснул и зализал. Сейчас он не укротитель, и я не зверь, мы натолкнулись друг на друга в ночи, чтобы согреться. Хочу сейчас понежить, расслабить, выцеловывая пульс на светлой шее, потому что знаю: Они уже близко… подбегают, выстроившись серым клином. И к Дану едут три чёрные тачки, похожие на катафалки. И скоро нас растащат в разные стороны, как в хуёвой мелодраме: его к отчётам и медицинским обследованиям — с оборотнем ебался как-никак, а меня в лес, скорее всего на цепь, а потом в гарнизон. Так даже лучше… Дня за три выбьют всю дурь и зачатки мечты выжгут химией.
Но сейчас… опять до глубокого стона, насаживаю тебя на себя… рыча на ухо… и целуя в свежую метку. И темнота не уходит из меня, потому что истомлённо спит под эти страстные влажные звуки, наполняющие ночь. И Дан, кончив, засыпает настолько глубоко, что мне на миг чудится, будто не слышу его сердца… совсем… склоняюсь, присматриваюсь, уловив невесомый вдох, укладываю поудобнее, обтираю всего какой-то вульгарной шмоткой. Любит он такое! Дальше… подхожу к двери со вздыбленным загривком.
Негромко. Только для меня. Короткий стук. Морзянка.
Открываю: на пороге мрачный Кирилл, дочка его бледная с сумкой на плече и два чела в штатском без запаха. Стерильные. Странные. Остроглазые. Явно Данькиной породы. Кир принюхивается по-хозяйски нагло, кривится, я развожу похуизм на всей имеющейся плоскости и глаз виноватых не прячу.
— Наблудил, щенок… Уже метки ставишь! Ррр… К стене! — и не стыдно ему при всех позорить, вжимаясь в меня, душа своим тяжёлым мускусным амбре, заламывает руки, защёлкивая браслеты — не сопротивляюсь. Сейчас — это глупо.
Кира легонько колет дозу в сгиб локтя, удерживаю сознание дольше других, бешу вожака: пока расплавленное золото в янтарных глазах не обретает красновато-червлённый оттенок… Потом обмякаю, звеня наручниками, сползаю в жадные руки, уже царапающие когтями.
— Дан в порядке, — слышу сквозь вязкую пелену оцепенения, это те… крысы в штатском…
— Возьмите сыворотку! — бдительная Кирка, ей ли не переживать за тех, кто сошёлся с темнотой.
— Ему она не потребуется. — вещает язвительный бесцветный голос, и меня выключает, хотя зрачок какое-то время ещё фиксирует картинку, пока не сужается в крохотную точку.
Продираю глаза, как после долгого сна, а ведь не спал… В глотке — сушь. Я почему-то полуголый в постели, а рядом графин с водой и стакан. Хватаю большую тару и выпиваю, неприлично и громко глотая. Из соседней комнаты выходит Кира в домашнем халатике и очках.
— Почему я не в подвале? — голос не мой, скрипучий, как проржавевший механизм.
— Мирослава не дала. Ты по краю ходишь, Вик. Кир в бешенстве.
Смотрю на девчонку прямо. Не могу не испытывать к ней жгучий интерес: при садисте отце и абсолютном матриархе в матерях, она выросла такой уравновешенной и строгой к самой себе, не ссучилась, не озверела, примерив корсет на тело и плеть к ладони. Выучилась, может прижать к ногтю Кирилла, остановить мать на замахе. Младше меня, а ведёт себя, как учитель. Как-то мы в гоне оказались на одной постели, найдя точки соприкосновения, но неожиданно просто обтёрлись друг о друга, наласкавшись до одури, как щенки. Я любил её как сестру, как бы нас не сводили. Да Мирра и не хотела этого. Сама текла, едва я приближался. Больше всего меня поражала позиция Кира: другой вожак бы меня вызвал и изорвал в клочья, чтобы остались глубокие уродливые шрамы, но этот смотрел, как кино, со стороны из лучших мест, развалившись в кресле-люкс.
Кирка села на мою постель и обняла себя за плечо одной рукой: тоненькая и сильная, получившая лучшие гены в стае, но такая же несвободная, как и все, прикованная цепью к Салану, к этому дремучему лесу, к непреложным правилам, по которым вынуждены жить все нечи. Я жду, что она заговорит, потому, что в янтарных глазах, манящих, как и у отца, расплавленным золотом плещет отчаяние и решимость.
— Ты помнишь, что я говорила тебе о Кирилле?
— Да. Всё.
— Он и Мирослава — не местные. Не из России, их все здесь бесит, они здешних оборотней грязнокровками считают, и ведут себя, как князья.
— Помню, — я знаю даже больше, чем она. Кирилл Вагнер раньше входил в состав ССО и, по видимому, был не просто диверсантом, но и двойным агентом. Пока ему, как нечу, не нашли лучшего применения, не позволив дальше идти по карьерной лестнице. Люди всегда стояли на голову выше нас, их защищали все законы. Для нечей был согласован международный свод правил сосуществования с людьми, только при чётком соблюдении всех пунктов, мы могли заселяться рядом с высшим звеном развития. Хотя при любом раскладе наша особь сильнее, умнее, выносливее и долговечнее. Кир ненавидел людей и не скрывал этого, когда устраивались учения нас привозили, как выдрессированное для показательных выступлений зверьё. Я не раз наблюдал нескрываемый ужас бывалых военных от демонстрации наших навыков и силы. А мы были молодняком, понятно, что люди могли ожидать от Кирилла.
Выйдя из состава Сил Специальных операций, Вагнер создал организацию вне закона, но под внегласным контролем Минобороны. Это была первая частная военная компания, которую использовали для самых опасных и невыполнимых, по человеческим меркам, диверсионных заданий. Нечи гибли десятками, там где потеряли бы пару сотен людей. Вагнер воспитывал в нас ненависть и пренебрежение к людскому роду, объяснял, что вне поселения огромный гастроном с элитным мясом. А злость вымещал на покорном молодняке, выдаивая нас до последней капли крови и, видимо, считал себя заводчиком лучшей своры. Но общественность расплодила много организаций по защите прав нечей, прознав про негуманные методы проживания и воспитания в поселениях, подобных нашему. Была уйма проверок, во время которых обнаруживались раненые и измученные препаратами молодые люди. Кириллу не раз выносились предупреждения снизить коэффициент жестокости, на что вожак скалил зубы и предлагал посмотреть на первый оборот волка в демонстрационной камере, когда когти выбивали куски камня из стен, а от жутких воплей глохли уши. Хватало одного представления, «гринписовцы» драпали из Салана, сверкая пятками и попахивая мочой, и, наверное, потом долго не могли погладить домашнего пса, вспоминая оскал тьмы, беснующейся за непробиваемым стеклом…
Девчонка не скрывает тревоги:
— Я не должна тебе этого говорить, Вик, — она кусает пухлые губы и хмурит брови, — только… ты единственный, кто сейчас может противостоять Киру.
— Да правда, что ли? — иронизирую, ибо в последнем спарринге я выжил только по милости вожака, а потом пожалел, что не сдох, до сих пор решаю, что хуже клыки Кира или его елдак.
Молодая ёжится, словно читает мои мысли, а может так оно и есть. Под постоянным напором препаратов наш биовид давно мутировал, и может очень скоро мы и вовсе не сможем иметь здоровое потомство.
— Кир взял очередной заказ. Он опять говорил по-арабски и долго. Староста металась, как бешеная, на него напрыгивала и грозилась глотку перегрызть.
Опускаю голову, ну, ладно я сирота и даже запаха родителей не помню, но Кирка-то живёт при отце с матерью, хоть и оба с яйцами. Почему девчонка ни слова о них хорошего сказать не может, ни улыбки выдавить? Меня бесит. Завожусь, и даже усталость не гасит слепой ярости. Меня обнимают тонкие прохладные руки. Молодая волчица смотрит с тоской не в глаза… в душу.
— Он… ведь тебе нужен, брат? Только он? Я же вижу, ты запечатлён.
Стискиваю до хруста, глуша мат рвущийся с рычанием из глотки, понимая — это правда. Дан уже глубоко во мне, словно успел прорасти за то недолгое время вместе до самого сердца.
