— Руки — в карманы, — командую строго, пока он ещё какую-нибудь хуйню не вытворил. Вот сразу видно: человек в лесу жил.

Сажусь за бук, пишу письмо в штаб, прошу сводки про оборотней, что вообще есть на данный вид, прям чувствую — мне это понадобится. Шефу шлю сообщение, чтобы группа реагирования была в зоне доступа. Не Вика боюсь, скорее его родственничков, не люблю гостей.

— Ты ещё не надумал рассказать мне про своих? — спрашиваю прямо, пригвоздив зад на подоконник, жалюзи плотно закрывают окна, так что можно не переживать за сохранность своей шкуры.

— Нет.

— Вик, я видел, для чего им понадобились оковы, и остальное… Потому, как у тебя зашевелились волосы на голове, готов поспорить, и ты был на их месте. Не буду читать лекции про человечность, — в руке трескается стеклянный стакан и рассыпается крупными осколками. Стряхиваю кровь, успокаиваю себя, не получается, ещё и парень дёргается … а не, всё нормально, кровь почувствовал. Подойдя вплотную, забирает мою ладонь и начинает зализывать пальцы, увлекается, втягивает один в рот, сладко посасывая и только наткнувшись на мой голодный взгляд, успокаивается.

Вспоминать про нижние этажи, куда я тоже заглянул по неосторожности, не хочется, зато теперь знаю, где держат молодняк, часть из которого пиздят с особой жестокостью, заставляя выполнять команды, почти как породистых собак, других — трахают, сам процесс видеть мне не довелось, зато чувствовал едкий запах принудительного секса, пропитавший стены вокруг. Часть оборудования используют там, остальное, что покрепче и поизощреннее — видимо на таких непокорных, как Вик, в более укромном месте. Такое отношение к особенным даже в межвидовых связях строго запрещено и карается законом, а значит… всех, сука, засужу!

— Если ты не успокоишься, я тебя выебу, — отбираю руку, Вик недовольно рыкает. — Порычи ещё на меня! — блеснув глазами, понижаю голос до вкрадчивого шёпота, у Вика начинают бежать мурашки, и передёргивает всего. Гаденько усмехаюсь, он рычит. Рычит, зараза, натурально. На меня!

Пара манипуляций, небольшой удар, на подсознательном уровне, Вик падает на колени и хватается за пах. Смотрит снизу вверх со смесью злобы и мольбы, чувствуя каждой клеткой влечение ко мне. Заигравшись, делаю ему больно, он закрывает глаза и опускает голову, прикусив хорошенько губу. Скатываюсь к нему, присев на корточки, вытираю испарину со лба, притянув голову к себе, легко касаюсь губ.

— Мне сейчас ничего не стоит подломить тебя под себя. Вопрос только в том — хочешь ли ты этого?.. — спрашиваю на полном серьёзе, ослабляя хватку, ослабляя влияние, но чем меньше прикладываю сил, тем сильнее его это возбуждает, и тут уже я не берусь судить, что за чертовщина с ним творится. Привыкание не может развиться так быстро, для этого нужны годы, а мы знакомы всего пару дней, тогда какого чёрта его так ко мне тянет?..

Вик

Его кровь особенная на вкус, как и запах волос… кожи. У нас был секс, но не ласки. А сейчас мне хочется его медленно вылизать. Дан ничего не знает о природе наших полудиких чувств, о запечатлении и нескончаемом влечении. Иными словами у меня на него стоит… встаёт… и сейчас он не понимает, издеваясь и распаляя, что мне не больно, а досадно, ибо ощущаю себя щенком на поводке, за который тянут и оттаскивают от чего-то… кого-то.

А насчет выебать… Облизываю губу. Последний раз Кир перестарался с… воспитанием, хотя может быть очень убедительным. Злился из-за Мирры, пахал меня слишком жестоко, как в последний раз, аж уши заложило, и кровь не остановила, ждал: пока заору, начну выдираться. Когда ему сопротивляются — это сильнее заводит. Орать я не стал, а вот рыпаться в жёстком бандаже… не особо эффективно.

Дан меня сканирует, понимаю — знает, видел, потому что даже до нижних ярусов подвала, хмурит красивую бровь. То, что там делается, заведёт только саба-мазохиста и то — до первой пробы. Там нет эстетики грамотной сессии, там боль останавливает время, и тебе хочется не проснуться, а тупо сдохнуть. Дан рядом на корточках, смотрит в глаза слишком призывно, а на меня приходом накатывается злость за вседозволенность его грёбаной силы. Пот с меня градом, в паху ломота такая, что впору взвыть на радость этому провокатору. Отворачиваюсь, сжимая яйца, и делаю очень назло, перекидываясь в волка.

Дан с усмешкой смотрит, как снимаю одежду и оборачиваюсь в зверя. Хотел собаку, на, получи и распишись. И мясо я испорченное жрать не буду. Оно, кстати, готово. Дан вынимает из духовки благоухающую молодую телятину, я пытаюсь игнорировать, роняя до полу тягучую голодную слюну. Ржёт, змей, и на пол в тарелке кладёт второй сырой кусок, ещё пахнущий молоком. Другая баська! Дальше лишь довольные жующие звуки. Дан ест на удивление красиво с вилкой и ножом, я — как голодный волк, и мне фиолетово, что с пола — рычу, урчу и чавкаю. И ещё я задницу мохнатую берегу, мне сейчас не хочется… и тревожно, и… Я его вообще знаю всего ничего!

Дан сыто отвалился от стола, пока кофеварка ему кофе накапала, пилил влекущим взглядом, но что с меня снимать кроме шкуры, а на морде пот от передоза недотраха не выступит. Давит лыбу, когда ложусь в проходе, слизывая с пасти и усов остатки мясного вкуса, манит и присвистывет. Отворррачиваюсь — спать иди! Сегодня палочку сам себе кидаешь. Дан показательно хмурится, но вижу — не сердится, его даже забавляет моя независимость, и яйца мои горячие и тяжёлые видит, зараза, сканом через хвост, которым прикрываюсь. Чудо уже зевает в прихлёбку с кофе, мне ставится миска с водой. Напившись, выбираюсь на лоджию вкушать запахи спящего города… Они меня не привлекают, как ароматы леса: искусственные, химические, запахи зависти, злобы и денег, другой жажды. Что я городов не нюхал? Лучше чуду патлатому и не знать, что я делал в них, иначе настроение «упадёт» надолго. Дан опять перебирается за ноут, дует третью кружку кофе, игнорируя меня, закуривает и закапывается в просмотр. Тем более теперь с лоджии не выйду, демонстративно чихаю и там укладываюсь.

Сон накрывает тёплой волной…

Приоткрываю глаз, не волна… плед… вот же умник, на мне же море шерсти, и на снегу усну. Фыркнул и опять уснул. В зверином обличии предчувствие обострено, а мне сейчас нужно быть начеку. Если ветер принесёт запах опасности — почую мгновенно. Следующая побудка от полного мочевого пузыря, досадно, но сигать с десятого этажа как-то в лом, да и назад не залезу. А луна, сука, почти полная, большая и грустная… не успеваю сообразить, как уже пою. В прямом смысле. Кто сказал, что волки воют, это то, как вы воспринимаете наши песни. Но при этом весь дикий простонародный этнос слушаете взахлёб, ещё и деньги платите. Репертуар у нас разный. И сейчас — это колыбельная городу и Ему.

Оборачиваюсь, влажную от пота кожу тут же сушит ветерок, потягиваюсь и иду в душ, оттираю с себя миллиметровый налёт грязи, всегда любил мыться, просто при нашей сволочной жизни и мочишься на бегу. Кстати, он сильно расстроится, когда поймёт, что я в квартире пару углов пометил. Моё!

Расстилаю постель в спальне и переношу Дана на руках. Вариантов других не вижу, как лечь рядом, что ломаться-то? Тут же, и это для меня ни разу не удивление, меня обнимают, губами скользят по плечу и загривку, просовывают между ног острое скульптурное колено. Я, что, лёг голым, блядь! Руки Дана скользят по моей коже.

— Ещё раз обернёшься в животное, когда я с тобой разговариваю — отдам на кастрацию, — ворчит в полусне, переворачивается на живот и тащит меня себе на спину, тягуче-сладко выдохнув от тяжести тела. — И выть прекращай, всех соседей распугал, — сползает подо-мной чуть ниже, прижимаясь ягодицами к уже твёрдому паху. — Тебе, может, самочку найти?..

— Намеренно провоцируешь? — едва не рыча, придержав его за бёдра и, прижав к себе вплотную, даю почувствовать, что кому-то сейчас неслабо достанется.

— Нет, что ты, как можно… я не такой, — прогибается в пояснице, обернувшись полубоком, и с ироничным прищуром разглядывает мою озверевшую физиономию.