- Я знаю, - шепчет он.

Каких-то два простых слова заставляют сердце воодушевленно сжаться. Его улыбка, наверное, становится шире, но он не в состоянии почувствовать это, голову странно ведет, мысли путаются, и он касается своим плечом плеча Гарри, пытается посмотреть ему в глаза.

- Слушай, я не хочу совать свой нос туда, куда не нужно. И ты никогда не должен думать, что обязан мне все рассказывать. Даже если я очень этого хочу. И меня это сводит с ума, как кота - валерьянка. - Он улыбается, потому что Гарри издает смешок. - Но, просто знай, ты не должен чувствовать себя странно или неловко. Не со мной.

Так хорошо говорить эти слова, говорить то, что долго сидело в волокнах твоей кожи и неумолимо давило - эти мысли никогда не обращались в слова, они лишь безлично и безымянно сидели внутри него. Но теперь он выстраивает их в предложения и выпускает их наружу… Он чувствует, что сделал что-то важное, выполнил какую-то миссию, сделал еще шаг к чему-то великому. Даже если для Гарри слова ничего не значат, для Луи они значат хотя бы то, что он показал ему свою заботу, пусть и окольными путями.

Он потерялся в новообретенных чувствах выполненного долга и самоудовлетворения и даже не заметил молчаливые движения Гарри.

Он снимает свои часы.

Без малейшего намека на сомнения.

С поникшей головой он осторожно расстегивает пряжку на кожаном ремешке и стаскивает часы с запястья, выглядящего маленьким и голым без веса бриллиантов и тяжелого присутствия богатства.

На запястье жирным шрифтом заглавными буквами слова ‘I CAN’T CHANGE’. И они не такие изобличающие и кричащие, как Луи думал.

Он поднимает взгляд на Гарри, нейтрально смотрящего на слова и совсем слегка в направлении Луи.

- Я пытаюсь понять, это обнадеживающее сообщение или нет, - вслух размышляет Луи.

- Я тоже.

Слова впиваются в кожу Луи. Оба сидят так какое-то время: Луи пытается расшифровать смысл, понять, взять на себя необъяснимый вес, пока Гарри тихо и почти спокойно смотрит, не двигая ни одним мускулом.

- Не скрывай ее, - говорит Луи после молчания, чувствуя себя странно невесомо, но он сказал именно то, что хотел, наполнил слова всеми возможными чувствами.

- Мне нужно. Мой… - Гарри резко останавливается, неожиданно обрывается, видимо, думает, сказать или нет, осторожно продолжает. - Моему отцу не нравится.

Луи чувствует вспышку гнева, горение под кожей, в венах, чувствует необходимость противодействовать призрачным намекам, дрожащим в словах Гарри.

- Мне нравится.

Гарри поднимает голову, глаза насыщены сильной эмоцией, еще слишком незнакомой и чужой, неподдающейся определению, и Луи видит, как Гарри пытается скрыть ее, удержать на расстоянии - но не может.

- Спасибо, - искренне говорит он, но голос увядающий, мягкий, словно эхо пробежало по комнате и исчезло - так же как и звуки пианино, малейшие частицы которых, кажется, все еще звенят в комнате. И нет улыбки, смеха, приятной шутки, кажется, словно этот момент - самый теплый момент между Луи и Гарри, согревающий все внутренности тягучей патокой признательности, заполняющей все пустые места в грудной клетке и трещины в едва залатанных костях.

- Не за что, Кудряшка, - улыбается он.

Они сидят в тишине на скамейке, сумка Луи не тронута, запястье Гарри прижато к его колену.

Луи безмолвно достает из кармана ручку. Эта татуировка, по каким-то причинам, очень важна для Гарри, очень важна, и Луи чувствует, как отчаянно желает Гарри, чтобы она таковой не являлась. Так не должно быть. И даже если он ничего не знает о значении татуировки, не имеет ни малейшей зацепки, чтобы сделать хоть какие-то выводы, он чувствует - момент слишком личный, слишком значительный, его нельзя игнорировать. Поэтому он молча пишет то же самое на внутренней стороне своего запястья.

- Вот, - говорит он, чувствуя на себе взгляд Гарри. - Теперь никто из нас не может измениться. - Он слегка улыбается и смотрит на Гарри. Его лицо невозможно прочесть.

Тишина, что следует после, длинная и мучительная. Гарри не двигается, Луи сидит, гадая, поступил ли он продуманно. Это было слишком бестактно? Навязчиво? Слишком?

Но Гарри, наконец, смягчается, мягко улыбается, совсем чуть-чуть приподнимая уголки губ, рассматривает запястье Луи, прежде чем почти застенчиво поднести собственное запястье к его руке, надпись с надписью, Луи ладонью вверх, Гарри - ладонью вниз. Так и хочется наложить надписи друг на друга, думает Луи.

Странная мысль для такого времени суток.

- Хм, из нас бы получилась неплохая пара, - улыбается Луи, игнорируя мысли.

- Мы не можем измениться, - бормочет Гарри, повторяя раннее сказанные слова Луи.

Воздух в груди Луи почти исчезает, пока они молча сидят, невольно слушая ветер за окном.

- Не надевай свои часы на сегодняшний вечер, - после гложущей тишины говорит он, боковым зрением видит, как Гарри повернул голову и посмотрел на него, сам впивается взглядом в их запястья, словно хочет выжечь настоящую татуировку. - Зачем ты скрываешь ее? Ты же сам ее сделал, она же навсегда въелась в твою кожу, в конце-то концов.

Он встречается со взглядом Гарри, его большие глаза так и просятся назваться “щенячьими”.

- Я не хочу объяснять ее. Ну, если люди будут спрашивать.

- Ты не обязан делать это.

Он смотрит вниз.

- Они заставят, найдут способ выудить из меня информацию, я знаю, - бормочет он, хмурит брови.

Огонь рассекает внутренности Луи - гнев это или сочувствие, понять он не успевает.

- Я никому не позволю заставлять тебя делать что-то, чего ты не хочешь.

Гарри поднимает взгляд.

Луи смотрит в ответ.

В воздухе висит значимость. Обещание.

***

Остаток дня, попросту говоря, замечательный.

Гарри делает им чай и сэндвичи, Гарри учит Луи наигрывать простые мелодии на пианино, Гарри выпендривается перед Луи игрой на скрипке, Гарри слушает приукрашенные истории Луи, которые больше смешные, чем интересные. Они проводят вместе весь день, весь день, ни разу не открыв учебники, даже не притронувшись. Вместо этого, Луи наслаждается каждым моментом, каждой секундой, поглощает тягучие слова Гарри, редкие прокашливания горла, хриплый отрывистый смех, и то, как он иногда запускает длинные пальцы в волосы и как ковыряется в зубах после слишком длинного обеда - на это должно быть противно смотреть, но Луи это кажется реальным и драгоценным, он внимательно, стараясь быть незаметным, с нежностью смотрит на представление перед ним.

Теперь они сидят в гостиной, расположившись в изящных декоративных креслах, и очень пылко спорят.

- Прости, а кто внес в твою жизнь имбирь? - непреклонно и самоуверенно спрашивает Луи, наливая себе шампанское.

Гарри раздумывает, разворачивает шоколадку и кладет себе в рот, в глазах играет озорство.

- Наверное, Сесиль.

- Какая нахер Сесиль?

Гарри выгибает бровь.

- Моя любимая служанка.

- Она не считается.

- Почему? - интересуется Гарри, он искренне обижен на слова Луи, на лбу и между бровями складки хмурости, губы до неприличия надуты.

- Потому что она не может устраивать такие же вечеринки, как и я.

- Говорю в последний раз - ты не будешь соорганизатором вечеринки.

- А здесь ты не прав, кузнечик. Сегодняшний вечер обещает быть великолепным, потому что его устраивают Луи Томлинсон и Гарри Стайлс.

- Я не устраиваю вечеринки вместе с кем-то.

- Теперь устраиваешь. Давай же, я знаю, о чем говорю.

- Оу? Даже так? - сухо говорит Гарри, достает из вазы лилию и подносит ее к носу.

- Даже так. Я остроумный, очаровательный, любезный, манящий. Завораживающий. Хорошо одетый. Пожалуй, идеальный.

- Ты дебил.

- Я бы такими словами не бросался.

- Значит, я буду бросаться ими за тебя.

- Гарри! - протестует Луи, садится прямо и делает обиженное лицо. - Я принес тебе латте! Два латте!

Гарри смотрит на него, лилия скрывает его нос и губы.