Он толком-то и не уверен, позволено ли ему такое спрашивать, уместно ли это вообще. Но он не спросил тогда, не станет спрашивать и сейчас.

Тишина затянулась слишком надолго и перетекла в самую неудобную ее фазу; Луи вытянул свои ноги и громко зевнул, надеясь привлечь внимание Гарри.

Тот на него так и не посмотрел.

Луи, раздраженный, встал, подошел и встал возле стола Гарри, постукивая костяшками.

Гарри изучал какую-то бумагу, склонив голову, и резко посмотрел на Луи, когда тот начал стучать.

Гнев. Самое подходящее слово, которым можно было описать его взгляд.

Луи ухмыльнулся.

- Я готов к информативному, неимоверно полезному занятию, Кудряшка Кудряшкович. - Гарри закатил глаза. - Лепи меня! Преврати меня в новую и лучшую версию машины мудрости!

Легко качнув головой, Гарри вернулся к, казалось, бессмысленной перетасовке бумаг.

- Невыполнимые задачи - не мой конек, - пробормотал он, изящные плечи немного сгорбились, прядь упала на глаза.

- Но невыполнимые - самые веселые, - возразил Луи, стуча по древесине стола, нетерпеливость и раздраженность охватили его.

Гарри остановился, посмотрел на него и пожал плечами.

- Посмотрим, что я могу сделать, - проговорил он и указал Луи, куда сесть, чтобы начать занятие.

Так все и началось.

С тех пор так и пошло. Луи игривый, очаровательный, милый (да, все сразу) осматривал квартиру Гарри, выглядывал из его окна, спрашивал все, что приходило на ум, напрашивался на чай (теперь Гарри точно знает, он запомнил, какой чай Луи любит, этот факт Луи принимает очень серьезно), Гарри же спокойно отвечал, говорил свое мнение, оценивал и учил, его речь медленная, голос на вкус как шоколад и на ощупь как шелк, сидел в рабочем кресле, попивал шампанское, поправлял часы, ерошил волосы, проверял телефон и терялся в собственных мыслях.

Но он учит Луи - действительно учит. Его медлительность позволяет Луи подумать над ответом, его равнодушие пробуждает в Луи желание стараться сильнее, и, иногда, когда он цитирует роман, или поэму, или автора, или какбыэтониназывалось, когда трагично красивые слова гармонируют с трагично красивыми огнями в его глазах, эхом отдаются в голове Луи, остаются в нем весь остаток дня, всю ночь, и на следующей лекции выливаются на бумагу, он просто записывает их по памяти, и все получается.

Иногда левый уголок губ Гарри поднимается вверх, когда он говорит о вещах, которые ему не безразличны — например, Оскар Уайльд, о нем он говорит как о религии, с обожанием, благоговением, бесконечно - и, говоря о бесконечности, Луи действительно имеет в виду это - или Викторианская эпоха, Луи думает, что это можно назвать в каком-то роде улыбкой, но Гарри все еще не научился ломать свои стены и по-настоящему нормально улыбаться. Луи восхищается, когда он видит улыбку, потому что ему приятно думать, что с каждым днем она становится сильнее и естественнее, даже если это не так. И все же, Гарри светится, когда говорит о таких вещах, набивая деталями свои предложения, и его тихий, вялый энтузиазм просачивается сквозь внешнее спокойствие, заставляет Луи восторгаться в три раза больше, чем следовало бы, он цепляется за каждое слово Гарри, каждую фразу, каждый взмах ресниц и скольжение пальцев по хрупким страницам книги. Это его страсть, предполагает Луи, поэтому очень удобно, что он готовит его именно по курсу Викторианской эпохи, на который Луи плевать больше всего.

И да, это работает. Луи учится. Он понимает это, потому что больше не засыпает на лекциях или потому, что мысль о домашней работе больше его не травмирует. Репетиторство помогает, и он благодарен, поэтому иногда, покидая лекционный зал, он пишет хвастливые возгласы Гарри.

Да, он заставил его обменяться номерами. И нет, Гарри не отвечает на сообщения. Никогда. То есть, вообще никогда. Даже когда Луи задает вопрос.

Вот это и все остальное - холодность, равнодушие, отсутствие прогресса, кажущееся безразличие Гарри на существование Луи в целом - все эти факты ставили под вопрос сегодняшнее посещение занятия, и неважно, что они были довольно полезными.

Потому что, честно говоря, день выдался дерьмовым. Он проспал первую лекцию, проснулся из-за гребаного пианино и звука сообщения - его сестры жаловались на дорогую мамочку (но Найл заверил, что он регулярно разговаривает с Джо и всегда успокаивает ее, так что… да… пускай он ее успокаивает), и у него сильнейшая головная боль. Не говоря уже о том, что он опрокинул бобы на свои безупречно белые брюки, или то, что он наступил на пустую банку пива, которые Найл любит разбрасывать на полу, или то, что завтра Хеллоуин, и Зейн устраивает вечеринку века, и он очень, очень хочет быть на ней в отдохнувшем состоянии, полным энергии, сил и, в своем роде, хорошем настроении. И в настоящий момент это кажется наименее вероятным.

Плюс ко всему, его телефон разрядился, он голоден, забыл кошелек в квартире и через десять минут должен быть у Гарри, через десять минут он должен сидеть, слушать губительные речи, замечать на себе настороженные взгляды, блять, все к черту.

Пошло все нахуй.

Луи пойдет в свою квартиру.

Он поворачивается и идет в обратном направлении от комнат Гарри.

***

- Ты разве не должен быть у Гарри? - спрашивает Найл, тихо бренча на гитаре на диване. Рори на кухне готовит что-то очень вкусно пахнущее. Черт, это шоколадные бисквиты?

- Голоден. Ненавижу мир. Пошло все нахуй, - быстро отвечает он и набивает свой рот бисквитами, Рори удивленно поднимает брови, но сейчас чьи-то там удивления заботят Луи меньше всего.

- Ты его предупредил?

Луи усмехается, крошки летят изо рта - он набит настолько, что невозможно сомкнуть губы.

- Будто он их читает, - едва разборчиво говорит он, на Рори попадают крошки и он морщится, с отвращением наблюдая за зрелищем.

- Стакан воды? - предлагает он, строя гримасу, Луи закатывает глаза.

- Оу, заткнись. Я ничего не говорю тебе, когда ты вешаешь свои потные носки на наши кресла, - отчитывает Луи и роется в ящиках в поисках нутеллы, Рори расширяет ноздри, но ничего не говорит.

- Тогда… ФИФА? - предлагает Найл.

Луи открывает нутеллу, окунает в нее палец и зачерпывает щедрую порцию. С блаженным звуком он облизывает палец и широко улыбается.

- Еще бы, Найлер. ФИФА значит ФИФА.

И Луи плюхается на диван почти вплотную к Найлу, берет джойстик и позволяет себе расслабиться.

***

- Тебе бы стоило пойти на занятия. Ты же сам говорил, что тебе они помогают, - уговаривает Найл после нескольких проигранных раундов, он жует рагу, которое Рори только что сделал.

Луи выхватывает у него вилку, насаживает на нее кусок картошки и мяса и кладет в рот, Найл рычит, недовольный происходящим.

- Да, стоило бы. Но не думаю, что он вообще заметил, что меня нет.

- Я думал, вы сдружились.

- Ну, типа того. Мне кажется, что он меня больше не ненавидит. Но, блин, он не улыбается, не смеется, много не разговаривает. Он просто… сидит. Судит меня. Своими взглядами. Своими нервирующими взглядами.

- Может ты этого заслуживаешь. Ты ведь иногда жутко назойливый.

- Эй! - вскрикивает Луи, резко приподнимается и кладет одну ногу под себя, теперь он смотрит на Найла свысока. - Я не назойливый! Ты назойливый!

- Я общительный. В этом разница.

- Нет никакой разницы. Кроме того, я привлекательный.

Найл смотрит на него так, будто Луи признался, что ему нравятся девушки. Ну или что-нибудь столь же абсурдное.

- Как это, блять, вообще связано?

- То есть ты согласен! - пропускает вопрос Луи, целует Найла в висок и встает с дивана.

Найл пожимает плечами.

- Я бы тебя трахнул, - говорит он и делает отрыжку.

Луи останавливается.

- Правда?

- Ага. Ты вон какой сексуальный. Почему бы нет?

Рука Луи тянется к сердцу, рот шокировано открывается.

- Ох, Найл Хоран! Это самая милая вещь, которую ты мне говорил!

Найл улыбается, откидываясь на спинку дивана, и кладет себе вилку рагу в рот.