И Луи не знает, как к этому относиться.

Медленно перемещаясь по комнате, он рассматривает полки, заполненные книгами (как и Зейн, Гарри, кажется, собирает только старинные, самые первые издания), проводит кончиками пальцев по корешкам, названия на которых стерлись под давлением времени. Он замечает довольно щедрую коллекцию книг Оскара Уайльда и размышляет, достаточно ли в Гарри человечности, чтобы по достоинству оценивать его творения, или он просто хранит их как предлог начать беседу, отвлекающий фактор или для видимости.

Наверное, все три варианта будут правильными.

Он собирается предаться комфорту, устроиться в матово-красной оттоманке, возле которой расположен крохотный изящный деревянный столик, загроможденный полупустыми бутылками ликера и позолоченными бокалами, когда слышит внезапный щелчок замка и звук открывающейся двери.

Он оборачивается и видит красивую блондинку, одетую в мятое кремовое платье, одной рукой держит пару туфель, другой поправляет прическу. Гарри выходит прямо за ней в атласном малиновом халате, накинутом на отвратительную рубашку в сердечках и черные боксеры, босой.

- Пока, Гарольд, - мурлычет девушка, оставляя поцелуй на его щеке, он даже не показывает вид, что замечает ее, вместо этого фокусируясь на Луи, смотрящем в ответ.

Не дождавшись ответа Гарри, девушка уходит, мягко закрывая за собой дверь.

Гарри продолжает смотреть на Луи, держа в руках бокал мартини. Блять, у него дом эльфы обслуживают? Откуда берутся все эти готовые напитки?

- Я передумал. Хочу, чтобы ты ушел прямо сейчас, - говорит он и прижимает губы к холодному стеклу, выражая скукоту и показывая, что разговор на этом закончен.

Что он сейчас сказал?

- Прости?

- Ты можешь вернуться тогда же, когда придут остальные, - протяжно вздыхает он, скука буквально сочится из него.

Луи улыбается и садится в длинное кресло.

- Ты очень смешной.

Взгляд Гарри моментально вспыхивает, он наблюдает, как Луи поудобнее усаживается в оттоманке, стараясь это делать в наиболее выходящей за рамки манере.

- Ты ведь понимаешь, что я могу тебя выгнать. Если потребуется, то силой. У меня есть множество вариантов, и осуществление любого из них не доставит мне никаких проблем.

- Думаю, ты не понимаешь, насколько мало это меня тревожит, Кудряшка. И да, я бы выпил чего-нибудь, - не нарушая зрительный контакт, Луи хватает со стола ближайший бокал и выжидающе смотрит на Гарри, многозначительно поглядывая на бутылку шампанского слева от него.

И вот оно, думает Луи. Гарри придется что-то сделать; вместо того, чтобы просто уйти, кинув раздражительный комментарий, Гарри должен ударить его по лицу, переворачивая мебель, потерять контроль над собой. И Луи почти хочет этого. Хочет оправдать всепоглощающую ненависть к этому мальчику, хочет объяснить самому себе, почему он централизует на нем внимание, почему ему не плевать, почему он вообще выделяет время, чтобы подумать о том, как этот ебаный Гарри Стайлс тревожит и докучает ему.

Луи приподнимается, кладет руку на подлокотник (если его можно так назвать), напряжен, готовый защищаться и нападать.

Но ничего не случается.

Вместо этого Гарри смотрит холодным оценочным взглядом на Луи, затем, не прерывая зрительный контакт, подбирает бутылку и медленно подходит к нему.

Вот сейчас он ударит ей по лицу. Или выльет прямо на голову, засмеется, а затем ударит ей по затылку и-

Гарри наливает шампанское в бокал Луи.

Его челюсть буквально отвисает. Что? ЧТО?

Он смотрит, разинув рот (но надеется, что нет), Гарри наполняет бокал, смотря в ответ; Луи впечатлен его действиями, его способностью не глядя наливать шампанское, по-прежнему вглядываясь только в Луи, и становится впечатленным еще больше, когда Гарри удается остановить струю алкоголя точно в тот момент, когда бокал Луи до конца наполняется.

Теперь Луи точно не знает, как реагировать на Гарри, молчаливо стоящего перед ним в потрепанной рубашке и жутком халате и выражением лица, граничащим между отвращением и озадаченностью, тонкую сжатую линию красных губ и запутанных кудрей, под светом солнца напоминающих клубы тумана.

- Спасибо, - тихо бормочет Луи, все еще не опомнившись, Гарри кивает, ставя бутылку обратно.

Гарри собирается что-то сказать, едва приоткрывает губы, но в его кармане вибрирует, разрывая неловкость в комнате.

Луи посылает небесам молитву благодарности.

Они оба смотрят вниз, Луи мечтает, чтобы это был Зейн, сообщающий, что он прямо за дверью (хаха), Гарри смотрит на экран, лицо на глазах теряет краски. Это странно, правда, выглядеть так разбито из-за телефонного звонка.

Луи хочет спросить, кто это, но Гарри смотрит на него, затыкая мертвенной бледностью, которой раньше не было, прежде чем черты его лица с огромным трудом вновь разглаживаются в безразличие.

- Угощайся, - на удивление спокойно говорит он монотонным и однообразным голосом, медленно поворачивается и исчезает в другой комнате, снова закрывая дверь.

Но теперь не слышно щелчка замка, что наводит Луи на мысли, что они сделали незначительный, но прогресс в их, своего рода, отношениях.

Если, конечно, не обращать внимание на загадочного абонента.

***

Прошло около получаса, Найл все еще не написал ответное сообщение, Зейн с Лиамом до сих пор не появились.

И Гарри до сих пор в своей комнате.

В принципе, все нормально, просто Луи выпил уже слишком много ликера, стоящего на столе, успел потыкать во все чучела животных - да, в дальнем углу комнаты на кожаном сундуке он обнаружил фигурки, на которых надеты шляпы и монокли. Так же он нашел диадему и потратил каждую унцию своей силы воли, чтобы не надеть ее и не сфотографироваться.

Оокей, может, он сделал так. Но это была лишь одна фотография, которую он отправил Стену. Он был просто обязан. По собственным этическим причинам.

Луи медленно шел в сторону кресла, чтобы и дальше скучно лежать, глядя в окно (и на рядом стоящее чучело совы, глаза которой слишком большие и милые, чтобы не встать и не обнять это чудо - не судите его, он и так уже сделал многое, за что потом будет стыдно), и услышал слабый звон клавиш пианино.

Блять, куда без этого.

Пианино прилагается при рождении каждого богатенького ребенка?

Но в Луи достаточно алкоголя, повышающего настроение, да и комната уже вся обследована и не может предложить ничего нового, поэтому он идет к звуку, прикладывая ухо к холодному дереву двери.

Мелодия ритмичная, сладкая и незнакомая, печальная сама по себе, но несущая еще проблески надежды. Она красивая, и, чем больше Луи слушает, закрыв глаза и впитывая текстуры мелодии, тем сильнее неоспоримое стремление для большего.

Благодаря помутненному шампанским и джином разуму, он тихонько поворачивает ручку и приоткрывает дверь.

В линию видимости попадается Гарри, сидящий за большим каштановым пианино с поникшей головой. Его руки - вне поля зрения Луи, погребенные под строгими линиями каркаса пианино - ловко и изящно двигаются, Луи, не дыша, следит за их движениями. Атлас халата ловит мягкие лучи света, струящиеся от линии окна за его спиной, контрастирующие с голубыми тенями остальной комнаты (свет выключен) и освещающие его кожу несколькими тонами, под разными ракурсами.

Луи просто смотрит.

Это не похоже на то, что играет Найл.

Вся жизнь Найла - бесконечные вечно сияющие лучи, исходящие от него самого и освещающие других, но когда он погружается в свой инструмент и музыку, все его существо успокаивается. Пронзительная энергия, льющаяся из Найла, яркого маяка, которым он является, превращается в сфокусированную и тихую силу, когда он садится за пианино.

У Гарри все наоборот.

Гарри, с безжизненной улыбкой, пустыми глазами, само олицетворение “свет горит, но дома никого” в самом его ужасном смысле, несомненно зажигает музыку, которую играет, пламенем эйфории. Нет, он не улыбается и не выглядит менее несчастно, чем обычно, но что-то, не поддающееся четкому определению, в нем изменяется. Внутри него подлинность, искренность, страстное намерение, выливающееся наружу, стирающее с него границы, оставляющее разрушенным и настоящим. Под тяжестью теней едва поднимаются плечи.