Гарри не реагирует, только кусает губы, продолжая держать глаза закрытыми.

Одна за другой идут секунды, Луи умоляет, Гарри морщится, их окружают тишина, настороженность и туман. И как назло именно в этот момент Луи кажется, что он не справится, кажется, будто он держит в руках ветхую бумагу, от одного лишь дрожания руки способную рассыпаться и превратиться в прах. Он не понимает. Не понимает, что Гарри чувствует, что нужно делать, как заставить его почувствовать себя лучше.

- Ты чувствуешь боль, которую я никогда не пойму, - бормочет Луи вслух, сам того не ожидая, и больше, наверное, пытается убедить в этом себя, прикасается пальцами к лицу Гарри, пытаясь разгладить морщинки стресса с глаз и губ. - Но я всегда здесь, - уже громче говорит он. - Помнишь? Ты не сможешь от меня избавиться? Уже слишком поздно?

Вновь тишина.

Но потом, медленно, Гарри кивает, и Луи остро чувствует, как его рука находит ткань джемпера и вцепляется в нее. И может быть это всего лишь его воображение, но Луи кажется, словно Гарри притягивает его ближе к себе. Луи не знает, что реально, а что нет, адреналин скачет, а Гарри льнет к нему с разрушением в глазах, с внутренним демоном триумфа, заставляя его сердце одновременно разбухать и разрываться на части, а руки - скользнуть в запутанные кудри и слегка потянуть. Потому что он хочет быть ближе. Потому что он хочет обернуть Гарри в кокон, защитить его, укрыть, проглотить живьем со всеми его проблемами.

А он лишь способен нежно цепляться пальцами за кудри.

- Все нормально, - шепчет Луи, и он понятия не имеет, что там должно быть нормально, понятия не имеет, что вообще случилось с Гарри, и опять же, скорее говорит это себе, потому что на него давит чувство страха, словно он отправляется в ебанутое опасное путешествие без компаса, карты, да даже без знания, на каком он континенте. Он слегка напуган и слишком сильно переполнен эмоциями, ведь поначалу его намерения были совершенно другими, он собирался прийти сюда и излить Гарри заветные желания своего сердца, но Гарри пьян и почти плачет, а Луи почти удается вытащить его из кресла и усадить на пол, здесь лучше и удобнее его обнимать, удерживать и…

Почему любить-то, блять, так сложно? Еще двух дней даже не прошло. Ну серьезно?

С губ Гарри соскальзывает непонятное слово, он кладет свою голову на плечо Луи, бубнит слова в его шею. А у Луи мурашки превращаются в копья, попадающие прямиком в сердце.

- Что? - мягко спрашивает он, пытаясь поднять голову Гарри, пальцами все еще путаясь в кудрях. Сердце стучит как бешеное.

Гарри сползает с кресла, прижимается к Луи, их колени вновь стукаются, пока он садится на пол, а Луи мертвой хваткой держится за него, внимательно следит, чтобы тот не ударился об стол и не упал в другую сторону. Кулаки Гарри до сих пор сжимают джемпер Луи. Места соприкосновения оставляют ожоги.

Гарри повторяет слово, и опять невнятно, вот только на тот раз он позволяет Луи поднять свою голову, и тот сближает их лица, большим пальцем выводит холодные полосы на его веках, безмолвно пытается уговорить открыть глаза. Словно все ответы и неуслышанные слова станут ясными в его взгляде. На самом деле, он просто хочет видеть Гарри. Он просто хочет посмотреть ему в глаза, чтобы знать, чтобы хоть как-то понять, что происходит и что случилось, и в чем причина, и что он чувствует.

- Гарри, - вновь говорит он, и Гарри слабо скулит. А Луи словно оглушают тяжелым ударом.

Гарри влюблен в него? Он пытается сказать, что влюблен в него? Господи, Луи так этого хочет, так желает, буквально тает от подобной возможности. Его тело сводит судорогой, хочется блевать, но нечем. И он ослеплен, ослеплен ебаным чувством близости с Гарри, его запахом (его настоящим запахом, а не виной и отчаянием), а потом его окончательно добивают. Потому что Гарри прислоняется лбом к Луи. Он, блять, прислоняется своим ебаным лбом к ебаному лбу Луи, а где-то там, сверху, снизу, сбоку, везде, коллапсируют вселенные, сталкиваются звезды и разрываются галактики.

Его глаза все еще закрыты, и Луи очень, очень, очень за это благодарен - он бы не выдержал, будь они открыты. Просто… опять всего слишком много. Слишком много и слишком неожиданно. Слишком быстро.

Но лоб Гарри прижимается ко лбу Луи, а Луи продолжает роптать имя Гарри - умоляюще, вопрошающе, успокаивающе - их лица будто сливаются вместе. Они лишь медленно наклоняются друг к другу, все ближе и ближе, пока теплое дыхание не сбивается теплым дыханием, нос к носу, и блять блять блять, именно сейчас Луи хочется кашлянуть, или засмеяться, или икнуть, потому что все, что происходит - слишком хрупко, и неожиданно, и пугающе, и что происходит??

Глаза Гарри до сих пор закрыты, но напряженные мышцы лица постепенно расслабляются. Они больше не натянуты до предела, черты лица разглаживаются, когда нос Луи тычется в щеку Гарри, и Луи не уверен, но они ласкаются и прижимаются друг к другу? Как детеныши медведей? Это же так называется? Он раньше никогда ни об кого не терся вот так вот - вообще никогда, представить только - но сейчас, видимо, происходит именно это, и ему снова становится плохо от вихрей в животе; как совершенно случайное, такое простое действие может быть настолько поэтичным и колоссальным?

И затем, без всякого предупреждения или специального намерения, их губы задевают друг друга, мимолетно и нежно, и, скорее всего, по чистой случайности, потому что Гарри слишком погружен в себя и слишком пьян, а Луи пытается сидеть вертикально (не таким образом, он думал, все пойдет ко дну, под откос), и проходит лишь одна секунда. Одна секунда касания их теплых сухих губ, руки Луи на затылке Гарри, зарытые в волосы, руки Гарри, сжимающие ткань джемпера Луи возле живота, и все вокруг замирает. Они оба замирают, и блокированный шоком разум Луи кричит на него, вздрагивает и паникует, потому что Гарри пьян и, по сути, все его действия контролирует затуманенный мозг, а не он сам.

Но Луи не паникует и не отталкивает Гарри, потому что Гарри отстраняется так резко, словно его ударила молния, а потом открывает глаза - красные, стеклянные, грустные. Бешеный ритм сердца стучит в горле Луи, пока он пытается вдохнуть и зацепиться за реальность. Он выпутывается рукой из волос Гарри, Гарри выпутывается из джемпера Луи.

Смотрит на него, покачивается, в глазах засели невыплаканные слезы.

Луи смотрит в ответ, тело словно наэлектризовано.

- Он так злится, - бормочет Гарри.

Луи молчит. Что?

- Кто злится? - с удивлением, осторожно спрашивает Луи, Гарри опускает голову, прячет руками лицо.

- Мой отец, - глотает слова, едва не падает назад, когда пытается сесть по-другому.

Луи ловит его.

Блять.

- Почему он на тебя зол? - единственное, что приходит на ум.

- Ему не становится лучше. Почему ему не становится лучше? - спрашивает Гарри, наверное, даже не слыша Луи. Он просто потерянный, отчаянный, беспомощный. И очень пьяный. - Песня. Я думал, песня поможет ему. Развеселит его. Иногда это помогает, поэтому я продолжаю их писать. Они для него. Все для него.

Луи не может ни сглотнуть, ни рот открыть. Просто смотрит на Гарри, даже не моргает.

‘Продолжаю их писать.’ Поэтому Гарри продолжает их писать? Что, блять, о чем он?

- Продолжаешь писать что? - шокировано спрашивает Луи, напрочь забывает о своем желании, любви, панике, чувствуя лишь одно. Шок.

- Песни. Все песни.

- ’Certain Things’?- шепчет Луи низким голосом. Его не иначе как ударили чем-то тяжелым, поэтому гудит голова. - Поэтому ты написал ’Certain Things’?

- Ты же был там. Был, когда я писал эту песню, и ты сказал, что она хороша—ты сказал, что песня очень красивая, - тихо говорит Гарри, морщится, смотрит в одну точку, он выглядит как сонный совенок. Потерянный сонный совенок.

- Я—дело не в песне. Она действительно красивая, но это не—Я не—

- Ему не понравилось, - бормочет он, и теперь в его взгляде все больше незнакомого, он снова переживает момент, о котором Луи ничего не знает и вообще не относится. - Он был так зол. И я написал еще одну, она ему понравилась. И он ее спел, и все были так за него счастливы. А он любит, когда люди счастливы за него. - Гарри качается из стороны в сторону, а руки Луи как якоря держат его, мягко вцепившись в оба локтя. - Но ему это не помогло. Ему не стало лучше. Раньше песни помогали, но теперь — нет. И я все испортил.