- О, так вот что я почуял вечером? - небрежно комментирует он, Луи слышит улыбку, играющую на его губах.
- Да, определенно его запах. - Снова наступает пауза, но она не неловкая, они оба улыбаются, Луи играет с тканью своего одеяла. - Я бы хотел, чтобы ты был здесь, - говорит он очень, очень, очень нежно.
Блять. Он не то хотел сказать. Нахуй текилу. Больше никогда.
- Правда? - спрашивает Гарри, он звучит испуганно, удивленно. Врасплох захваченно, если угодно.
- Да. Ты бы сделал все повеселее, да? Придумал бы надлежащий дресс-код, странную тему карнавала, и все бы целовали твою задницу. Это был бы грандиозный праздник. Ну, он и так был грандиозным, но с твоими усилиями чуть получше.
- Конечно, - его голос нарушает вырвавшийся смех.
Луи тепло. По всему телу жар. Наверное, подействовала вторая волна алкоголя.
- Я все делаю лучше, понимаешь, - продолжает Гарри. - Ты бы умер, если бы увидел, какие букеты я сегодня сотворил в середине стола.
Луи смеется, сильнее, чем должен.
- Что? - раздраженно говорит он. - Они были тщательно подобраны и скомпонованы!
- Ради бога, думай, как хочешь, - смеется Луи, вытирая слезы из глаз. Почему алкоголь делает его таким наивным?
- Ты прав. Я бог, ради меня надо думать, - голос Гарри самодовольный, нахальный и очаровательный, Луи улыбается еще шире - что невозможно физически, но улыбается же.
- Знаешь что, Кудряшка, - говорит он, голос хрипит от усталости, желания сна и недостатка воды. Завтра ему будет хуево. - Ты - первый человек, кому я позвонил в этом году.
- Ты - первый, с кем я заговорил в этом году, - негромко отвечает Гарри, голос, как и у Луи, отягощен истощением. Он делает паузу. - Ну, если не считать, что я кричал на гостей, когда пытался их выгнать.
Они оба смеются.
- На самом деле, это даже не смешно. Это трагично! - говорит Луи, имея в виду поведение гостей, оборачивает руки вокруг живота, чтобы согреться. Счастлив, счастлив, счастлив. Пьян, пьян, пьян.
- Как и моя жизнь, - хихикает Гарри, но в предложении столько откровения, столько правды, Луи буквально сразу трезвеет, конечно, а кто бы не отрезвел от глубокого проникновения ножа в центр живота.
Гарри зевает. Как детеныш льва.
- Я должен отпустить тебя в кровать, Кудряшка, - улыбается Луи, но он не хочет отпускать, просто знает, что должен.
- В кровать, - соглашается Гарри, начиная уже невнятно разговаривать.
- Счастливого нового года и все такое.
- То же самое, мой друг.
Луи фыркает - когда-нибудь он привыкнет к напыщенности его слов.
- Как мило, - вздыхает он, заставляя себя попрощаться. - Спокойной ночи, Гарри Стайлс. - Его губы прижимаются к телефону, трутся о динамик, пока он говорит. Он представляет, что губы Гарри делают так же. Их губы трутся о голоса друг друга.
- Спокойной ночи, Луи Томлинсон.
Они вешают трубки, губы Луи пьяные, мягкие, не в состоянии убрать глупую улыбку, он ложится в постель и выключает свет; приходит сообщение.
Гарри Стайлс.
Это смайлик падающей звезды, и Луи не понимает, что это значит, но погружается в сонное царство Морфея с мыслью о том, что эта звезда - идеальна.
Комментарий к Глава 25.
от автора:
песня для главы: Awful Sound (Oh Eurydice) - Arcade Fire, она потрясающая и с каждым прослушиванием становится только лучше. больше всего под эту песню мне представляется сцена, где Гарри и Луи прощались возле квартиры Гарри, снег, приближающиеся праздники, слегка напряженная атмосфера. мне кажется, подходит.
от меня:
простите, простите, простите, что так задержала с главой. мне категорически не хватало времени, сил и терпения больше, чем на 1-2 страницы (а в ворде их получилось 38), поэтому все было долго. плюс я моталась из одной точки города в другую и делала документы. к сожалению, меня здесь не будет еще недели две-три в связи с поездкой, но как только приеду, налью себе кофе и начну переводить. заранее извиняюсь за задержку.
поэму, которую Гарри отправил Луи, называется “Suicide in the Trenches” или “Самоубийство в окопах.”
на английском оно звучит просто поразительно:
‘I knew a simple soldier boy
Who grinned at life in empty joy,
Slept soundly in the lonesome dark,
And whistled early with the lark.
In winter trenches, cowed and glum,
With crumps and lice and lack of rum,
He put a bullet through his brain.
No one spoke of him again.
You smug-faced crowds with kindling eye
Who cheer when soldier lads march by,
Sneak home and pray you’ll never know
The hell where youth and laughter go.’
========== Глава 26. ==========
Как только Луи и его мама переступают порог университетской квартиры, на Луи прыгает Найл и обнимает; по-видимому, своей хваткой он пытается показать, как сильно скучал, но Луи кажется, что он пытается его задушить.
- ТОММО! - радостно вопит он, сильными руками выжимая весь воздух из легких. - Как жилось, чувак? Я скучал! Мы все скучали! Зейн сказал мне притащить тебя к нему сразу, как только ты приедешь - все уже там! - Он улыбается - голубые глаза напоминают о январе и начинающемся семестре - сверкает как солнце, толстый вязаный свитер закатан до локтей, теннисные туфли белее снега, уже начинающего подтаивать, открывая темную землю.
- Полегче, я не хочу умирать, - говорит Луи, откидывая челку назад, и улыбается, если честно, еще никогда он так не наслаждался одним лишь присутствием Найла. Вообще, смотреть на обстановку, вдыхать запах их квартиры - своего рода успокоение, приливной волной нежно приносящее радость и облегчение, и да, он определенно будет скучать по девочкам (подарок Шарлотты аккуратно завернут и положен в сумку), по Стэну, по причудам родного города, но Луи, наконец, спокойно и благоговейно принимает тот факт, что олицетворение дома привязано теперь не к единственному месту.
Даже пианино доставляет удовольствие своим видом.
- Найл, мой дорогой! - восклицает мама Луи, крепко заключая прыгающего мальчика в объятия, Найл громко смеется, обнимая ее в ответ, обнимая так, словно они знакомы всю жизнь.
- Простите, что не приехал, - искренне говорит он, целуя ее в щеку. - Меня захлестнули юношеские обязанности.
Юношеские обязанности?
Не приехал?
Его приглашали??
Луи поднимает брови.
- Оу, милый, все нормально, - говорит она, разглаживая складки на его джемпере. - Я очень рада тебя видеть.
Луи успешно подавляет смешок и не фыркает в никому ненужный момент. Нужно поддерживать вещи такими, какие они есть, и если концепция ‘Найл - лучший друг его мамы’ безотказно работает, дает свои плоды - это помогает маме справиться со всем дерьмом, что, она считает, происходит в ее жизни - что ж, пускай. Искусав губы до крови, Луи смирился, и посмотрите, где он сейчас - теперь может спокойно улыбаться, не реагируя на происходящее.
- И я скучал, - счастливо отзывается Найл, и они вступают в какой-то неинтересный Луи разговор, а тот пока распаковывает вещи - заботливо ставит фото его с семьей на прикроватную тумбочку - и каждые четыре минуты проверяет телефон.
Потому что Гарри написал ему, что он сегодня приезжает. И, сложив два и два, вполне и даже более чем вероятно, что он один из тех, кто сейчас сидит в квартире Зейна. И это здорово. Просто факт того, что Гарри вообще пишет ему, уже считается хорошим прогрессом. Не то чтобы сообщения от Гарри приходят каждый день, и Луи не слышал его голоса с Нового Года, но Гарри пишет ему, а значит, Луи имеет право считать, что тот думает о нем, что ему не плевать. В своем особом значении, но не плевать.
И часто Луи просыпается под эти сообщения - Гарри всегда пишет ему в глубокую ночь, которую вполне можно назвать, поскрипев зубами, очень ранним утром - и иногда это просто одно слово (‘loblolly’ или ‘scurryfunge’ или ‘de profundis’*, и Луи понятия не имеет, что они означают, но есть в них какая-то величественная красота, заставляющая Луи делать скрины каждого из сообщений), а иногда короткие непонятные, случайные фразы. Например, ‘Я хотел бы плавать как корабль’ или ‘Сиалии - самые красивые птицы на планете, они были созданы для утреннего воздуха’ или ‘Мне никогда не сравниться с красотой моих ванильных свечей’. Порой это что-то совсем странное, совсем не поддающееся разгадке - ‘Я бы хотел быть игольницей’. Луи также время от времени получает цитаты. ‘Я знала, что создам сенсацию, - прошипела Ракета и погасла’. Или ‘Я верю в Уилла Хьюджеса’.
