Может ли быть совершенной мысль, рожденная пульсом времени? Может. Но мера и природа ее совершенства станут вполне понятными потом, позже. Пульс же современности характерен валом мысли «одноразовой», которая хороша новизной, актуальностью. Модностью.
Все познается в сравнении. Совершенство новизны – тоже. В сравнении с чем? С тем, что проверено временем на долговечность, качество, прочность. Где, кроме Интернета, хранятся мысли, проверенные на качество и прочность? В книгах, конечно. Включая мысли, рожденные до изобретения книгопечатания и мысли, не вошедшие в пространство Интернета.
Существенными признаками совершенства мысли являются простота и ясность ее изложения. Но при любой ясности изложения смысл ее может остаться туманным или невоспринимаемым, если в изложении использовано хотя бы одно неизвестное (непонятное, незнакомое) читателю слово. В итоге самая замечательная мысль остается для него практически бесполезной, так как прерывается умственная цепочка: чтение – понимание – действие как путь к результату. Восстановление этой цепочки для взыскательного читателя – необходимость, а для любознательного – еще и удовольствие. Что необходимость, что удовольствие связаны с «раскопками» смысла и природы (этимологии) слов в различных энциклопедиях, словарях, справочниках, в том же Интернете, с какими бы источниками читатель при этом ни работал.
Некоторое различие в отношениях читателя с источниками, конечно, есть. С произведением художественной литературы, даже с научно-познавательным уклоном, читатель, как правило, остается один на один, на правах свободного туриста. Пополнять ли мир читаемого необходимыми уточнениями – дело его доброй воли, любознательности или прихоти. Издания научные или научно-популярные, напротив, предусмотрительно сопровождаются списками литературы соответствующего содержания, ссылками на исходные источники, пояснениями, примечаниями, именными указателями, словарями, не интересоваться которыми уважающему себя читателю негоже. Именно поэтому в ситуации с научными и научно-популярными изданиями читатель намеренно вовлекается в технологию исследования и размышления.
Фактически любое чтение – это процесс познания. Познания эмоционального (художественная литература) или интеллектуального (научные, научно-популярные издания).
Каждый вариант чтения хорош своими достоинствами, каждый имеет своих любителей, хотя непроницаемого различия между ними нет. Лучший вариант накопления знаний и способности независимого мышления — это параллельное пользование широким спектром чтения, что помогает сложению неоднозначного или, условно говоря, объемного видения избранного предмета внимания и, следовательно, оптимально творческого его освоения.
3. Слово, понятие, дело
На Руси издавна говорят: слово серебро, молчание – золото. Однако без серебра слов нам бы никогда не узнать, насколько молчание – золото. Ибо за молчанием непременно таятся слова. О чем размышляет тот, кто молчит и чего стоит его размышление нам дано знать только по содержанию слов молчаливого собеседника. Мудрый Лао-Цзы (VI в. до н. э.) тоже был уверен, что «знающий не говорит, говорящий не знает». Этой формулой мудрости в той или иной редакции любят козырять и в наше время, хотя за этим может быть простое лукавство или желание скрыть собственную неосведомленность о предмете суждения. Право же, приверженцам мудрости молчания хорошо бы помнить, что не менее мудрый поэт Танской династии Бо-Цзюй-и иронично заметил по поводу афоризма Лао-Цзы: «Но если так, и почтенный Лао именно тот, кто знал, – как получилось, что он оставил книгу в пять тысяч слов?»1.
Слово настолько реально живет в нашем сознании, что дети раннего возраста как бы не замечают окружающие предметы, названия которых они еще не усвоили2. Однако простое житейское соображение подсказывает, что эта особенность детской психологии не совсем уходит от нас и в годы «последетской» жизни. В самом деле, что нам в первую очередь хочется знать о каждом новом либо незнакомом предмете или явлении, на который или на которое мы обратили внимание? Как «это» называется. И нет числа предметам и явлениям, которые существуют вне нашего внимания только потому, что нам неизвестен смысл их существования, о котором нам «никто не сказал». Прежде чем заняться каким-либо делом, мы стараемся узнать название и смысл этого дела. И занимаемся им ровно с той степенью прилежания или профессиональной ответственности, с какой смысл занятия связываем с понятием дела. Или иначе: как понимаем, так и делаем. Именно не «как умеем», а «как понимаем». Потому что умеем мы ровно столько, сколько понимаем. И отношение наше к делу тоже строится по мере его понимания. Академик Иван Петрович Павлов оставил нам в наследство замечательную мысль: «Труд и связанное с ним слово сделали нас людьми»3.
Выяснять, что было первым: труд или слово – занятие для философов. Мы будем исходить из сложившейся реальности, в которой понятие труда (слово) и непосредственно труд (дело) связаны между собой нераздельно, а понимания вне слова не бывает. Да, конечно, «мысль изреченная есть ложь»4. Слова поэта горестны и прекрасны. Слова о бессилии слов перед душевным миром «таинственно-волшебных дум». Однако свое разочарование в чистоте изреченной мысли поэт опять же изрек словами. Что делать, нет у нас средств изречения мысли, которые были бы яснее слов.
В опыте повседневной жизни слова-понятия настолько тесно связаны с реалиями практических интересов (дел, явлений, предметов), что вместе с ними претерпевают в нашем к ним отношении качественные перемены. «Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают, как платье»5.
Самые важные слова по мере привыкания к ним перестают быть важными, превращаются в расхожие штампы, значение и содержание которых становятся как бы само собой разумеющимися. Теряется острота восприятия, снижается уровень живого к ним интереса, а к смыслу их содержания – и подавно. Самое дорогое (святое и т. д.) слово от частого употребления становится казенным носителем понятия, о ясности и сути которого пользующийся словом не задумывается.
Естественно, что мера ясности представлений о том или ином предмете, явлении человеку нужна по мере необходимости, а размышления о смысле понятия – занятие не повседневное и не для всех обязательное. Но выбирая нечто (явление, занятие, дело) предметом своего внимания (жизнедеятельности, жизнеобеспечения), человек просто обязан интересоваться его сутью. Притом постоянно и непрерывно, ибо понятие сути неисчерпаемо. Без этого условия выбравшему дело «светит» перспектива остаться не вполне состоятельным или вообще не состояться в своем выборе. Вместе с тем именно в силу выбора мы быстро привыкаем к предмету своего постоянного (например, профессионального) внимания как заурядному или, напротив того, как исключительному. Парадоксальным образом эти две противоположные позиции привыкания уравнивают меру творческого отношения к делу: в заурядном творчество не предполагается, в исключительном – как бы само собой разумеется. Обе позиции снимают необходимость намеренного творческого усилия: первая как бесполезного, вторая – как излишнего.
Слова как люди, каждое имеет свою репутацию. Особенно это заметно на примере слов, которые по той или иной причине являются для нас жизнеопределяющими, ключевыми или, как сказал поэт, важными самыми. Первым и универсальным для всех среди ключевых жизненных слов (исключая, разумеется, слова физиологического значения)6 является слово учеба. Но именно поэтому, как слово повседневной необходимости, как слово «принудительное», оно вряд ли может претендовать на активный к нему интерес. Разве кому-то неизвестно, что оно означает? «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь»7. Кто-нибудь, конечно, учился и с удовольствием, и много, и знал, зачем учится. Всякое бывает. Но в целом, – что греха таить? – слово «учеба» как бы уж и в зубах навязло, и непривлекательно, как долго ношенная и застиранная одежда. Нам даже невдомек, что все «изнуряющие» годы учебы были сопряжены с постоянным, хотя бы для кого и мучительным, но неизбежным процессом творчества, независимо от того, был ли наш учитель «новатором» или «обычным». От учителя зависит очень многое. Но при любых технологиях и методиках обучения преуспевает не тот, кого учат, а тот, кто учится.
