– Как… любил?!

– Влюблён был до беспамятства! С первого семестра!

Перед глазами Муртазы промелькнули строки из тетради матери: «Погубил меня навеки, тот кто клялся в любви вечной».

– Но… а мама моя? – спросил он, будто опасаясь услышать что-то ужасное.

– На дух не переносила. Да и вообще, запрещала себе и думать о парнях. Ведь впереди стояли годы учёбы. Фирдус же ходил за ней по пятам. Жутко надоедал.

Фарида в раздумье наклонилась к столу так, что стали видны только седые кудри.

– И так думала я, и сяк, но так и не поняла. И впрямь, чужая душа – потёмки. Он и сам ходил в те дни, как в воду опущенный, видно, раскаяние грызло его душу. Однажды с глазу на глаз я завела было с ним речь о непонятном исчезновении Загиды, но он прикинулся ничего не ведающим. Сказал, как отрезал: «Нынче никого просто так в кутузку не сажают, если и случилось какое-нибудь недоразумение, выяснят…» Осенью, когда мы вернулись с летних каникул, пришло известие, что Кадерметова уехала в Среднюю Азию и перевелась в тамошний институт. Все вздохнули с облегчением. Я написала было письмо в её родную деревню с просьбой прислать её адрес, но ответа не получила.

– А Садиров теперь где? С ним-то связь поддерживаете?

В вопросе Муртазы прозвучали и тонкий намёк, и горький упрёк. Редкие светлые реснички Фариды задрожали. Чуткая у неё была душа.

– Нет, мы не общаемся.

Она как будто считала себя виноватой за то, что сохранила хорошие отношения с человеком, предавшим её любимую подругу.

– Но при встречах с однокурсниками речь о нём заводится. Говорили, что он постоянно работал воспитателем в колонии.

– В тюрьме, значит?

– Если сказать по-простому. Один выпускник нашего факультета совершил аварию, был осуждён и попал в ту колонию. Так вот он был бесконечно благодарен Садирову за то, что помог ему освободиться досрочно. Фирдус – человек совсем неплохой. Причинить кому-нибудь зло ни с того ни с сего или бить лежачего не способен. Наоборот, при случае всегда поможет.

Фарида сказала это так, словно оправдывалась в чём-то.

Муртаза, поблагодарив за угощение, встал.

– Значит, его можно найти в колонии. А в какой?

– Он уже на пенсии. В таких местах стаж работы начисляется по-особому, не так, как у всех. Я слышала, что год назад он похоронил жену. И дети вроде разъехались. У меня есть его адрес. В последнюю встречу всех записала. Сейчас найду.

Она достала из ящика шкафа записную книжку.

– Вот – Садиров. Сейчас запишу.

И, достав ручку, лист бумаги, наклонилась над столом. Глядя на её седые кудряшки, узкие плечи, тонкие руки, Муртаза испытывал противоречивые чувства. Хранившая светлую память о его матери, когда-то евшая из одной тарелки с ней луковый салат, эта женщина была ему очень близка. В то же время к чувству нежности примешивались неудовольствие, глухое непонимание, даже горькая обида. Он, как бы боясь обжечь её розовый затылок дыханием и с трудом проглотив подступивший к горлу горячий ком, отвернулся и ещё раз осмотрел комнату. Как всё здесь аккуратно, чисто, даже красиво! Нигде ни пятнышка, ни пылинки. Но почему-то душе не радостно, не спокойно, как будто тут есть невидимый глазу изъян, нечистоплотность какая-то.

Уже попрощавшись и открыв дверь, Муртаза вдруг обернулся и, прищурив глаза, посмотрел хозяйке в лицо:

– И всё же… Не могу не спросить… Как же вы так можете?

На лице женщины отразилось недоумение. Правда, она уже почувствовала, что парень ощетинился, готов уколоть, но объясняла это себе тем, что он молод, а молодым трудно понять старших. Поэтому говорила как можно мягче, стараясь погасить его раздражение. Но этот последний вопрос поставил её в тупик.

– Как можем? Что мы такого сделали?

– Как вы могли жить так? Зная, что один из вас стукач, что по его навету сломлена судьба вашей близкой подруги, делать вид, как будто ничего не случилось? И сидеть на лекциях рядом с этой тварью? Праздновать с ним за одним столом? Фотографироваться рядом! Да ещё улыбаться! Как это можно?

Женщина опустила голову. На мгновение воцарилась тишина. Потом она, глядя в угол, сказала.

– Жизнь – она сложная штука, молодой человек. Но понимаешь это только с годами…

– Да вы были тогда гораздо моложе меня!

Это прозвучало как тяжёлое обвинение.

– Но в чём же мы могли его обвинять? – прямо в лицо посмотрела женщина. – Это были одни слухи, сплетни. Шепотком да втихомолку кто чего не скажет. Как можно, ничего толком не зная, бросить в лицо человеку, что он доносчик? Да и времена были совсем не такие, как теперь. Вы, молодые, даже не представляете.

– Боялись, значит…

– Да, боялись! Мы ведь дети своего времени. Напуганные ещё в утробе матери.

– А последняя фотография? Она ведь сделана совсем недавно. Чего ж было уже бояться? Вполне могли сказать прямо всё, что думали!

– Да разве можно такие споры заводить через двадцать лет? Какая от этого польза?

Муртаза отвернулся от неё и шагнул через порог.

– Постой!

Фарида вышла за ним на лестничную площадку.

– Не таи обиду. Позвони в случае чего. Телефон знаешь.

…Чем дальше шагал по улице Муртаза, тем больше закипала в нём злость. Значит, те, кто жили в одной комнате с его матерью, спали на соседних кроватях, ели из одной тарелки, палец о палец не ударили для её спасения! Мало того, ни слова не сказали, даже криво не посмотрели на подлеца, оговорившего её. Наоборот, улыбались ему, привечали его, дружили с ним! Почти четверть века!

Как это возможно?! Как это понимать?!

Ведь известно же давно: всё зло зарождается именно с таких подонков, действующих исподтишка! Неужели зло, причинённое им, останется безнаказанным? И как можно после этого говорить о справедливости?

Такие вопросы словно жгли сердце Муртазы горящей головешкой. Он тут же направился по адресу, написанному рукой Фариды.

…Поднялся на седьмой этаж девятиэтажного дома. Нажал на кнопку звонка около окрашенной в бурый цвет двери. Внутри стояла тишина. Поднимавшаяся по лестнице старушка с пластиковым пакетом в руке, запыхавшись, остановилась и спросила:

– Вы к Фирдусу Максутовичу?

И добавила:

– Да он в магазин пошёл. Как раз навстречу мне попался.

Муртаза спустился вниз и пошёл в сторону магазина. Думал прямо посмотреть в харю злодею, потребовать ответа на вопрос: что он написал в своём доносе на свою сокурсницу?

Но при виде неопрятного старика, его морщинистой, довольной собой ухмылки, разум парня словно помутился. Вне себя от ярости он прыгнул на лестницу.

…И вот теперь сидит в полной растерянности возле красного сундучка. С фотографии ему улыбается молодая красавица. Весёлая, рот до ушей, и улыбка её белозубая отражается в зеркале. Ангел во плоти!..

Кто прервал её парение над грешной землёй, кто обрезал крылья? Кто отнял счастье, причинил страдания, сократил её жизнь?

Зло было причинено громадное, а вот отмщение ничтожное. Что значат эти тумаки да пинки, доставшиеся ничтожному старикашке, по сравнению с израненной судьбой, с отнятыми годами жизни прекрасной женщины!

Теперь вот, немного остывший, Муртаза понимал, что не один Садиров был в этом виноват. Доносчик он ведь только орудие в чужих руках. Что ни взболтнёт сдуру да что ни намарает на бумаге от злости на кого-нибудь! Всё дело в тех, кто слушает его наветы и читает доносы. В тех, кто заключил в тюрьму его будущую мать и, оклеветав её, сколотил «Дело». В тех, кто вершил неправедный суд, кто расшатал её здоровье в тюремной камере. Ведь говорит же отец: «Только тюрьма сократила жизнь твоей матери».

Вот этих мучителей и губителей невинных душ должен был найти Муртаза. Найти, узнать, что они сделали с его матерью. И отомстить!

Встав на ноги на газонной траве возле магазина, Фирдус шатаясь пошёл, завернул за угол дома, пересёк двор, затенённый высокими тополями и берёзами, подошёл к двери девятиэтажного дома. Вынул из кармана брюк ключи. Дрожащая рука не слушалась, ключ не попадал в щель замка. Старику пришлось повозиться. Он с трудом открыл окрашенную суриком тяжёлую несуразную дверь. На лифте поднялся на седьмой этаж, а там тоже железная дверь, такой же непослушный замок.