Он позвонил по данному Илюсой телефону. Предупредительный, даже несколько ласковый, густой, бархатный голос пригласил его в центр города. Всем горожанам печально известное величественное здание, первый этаж которого облицован серым гранитом.

Остановившись перед высокой дубовой дверью, прежде чем коснуться рукой громоздкой, вычурной золочёной ручки, он постарался унять трепет сердца.

…Много лет назад именно в такой солнечный день раннего лета к этой самой двери подошла Загида и остановилась в нерешительности. Простояла без движения несколько мгновений. Затем же, собрав силы и стараясь прогнать сомнения, ухватилась за блестящую на солнце, но всё же холодную на ощупь, слишком громоздкую для её изящной руки, золочёную ручку двери.

…И вот теперь здесь стоит её сын. Под тем же солнцем, перед той же дверью, обуреваемый сомнениями, с таким же трепещущим сердцем. Что ждёт его внутри? Какие до сих пор неведомые ему тайны откроются там, за дверью?

Он точно так же, как когда-то его будущая мать, глубоко вздохнул и ухватился за ручку. Потянув дверь к себе, подумал: «Какая же она тяжёлая…»

Внутри стоял высокого роста постовой с непроницаемым лицом, он попросил у вошедшего паспорт, потом поднял с маленького стола чёрную трубку телефона. Кратко, чётко сообщил, кто явился и по чьему приглашению.

Минуту спустя наверху широкой, покрытой красной дорожкой лестницы показался молодой человек в сером костюме с приветливым лицом.

– Вы Асанин? Здравствуйте. Пожалуйста, поднимайтесь.

На втором этаже повернули в коридор, и мужчина открыл одну из одинаковых, как солдаты в строю, тяжёлых дверей.

– Проходите, садитесь. Минутку подождите, я сейчас.

Оставшись один в комнате, Муртаза оглянулся. Панели стены слева и закрытые шкафы справа, стулья, стол напротив входа около окна, письменный прибор на нём, настольная лампа – всё было тёмно-коричневого или чёрного цвета и казалось слишком тяжёлым, громоздким. Муртаза невольно почувствовал себя маленьким, слабым. как будто внутрь пробирался холод.

Благо, что сопровождающий его человек не заставил себя долго ждать.

– Да вы располагайтесь, не стесняйтесь.

И, положив на тускло поблёскивающую поверхность стола белую папку с ботиночными шнурками, удалился, бесшумно закрыв за собой дверь.

У Муртазы колотилось сердце. О Аллах, и из-за таких вот папок рушились судьбы, безвременно обрывались жизни?! И не толстая ведь вовсе…

На обложке номер, имя, фамилия, отчество и ниже «70 статья – пропаганда и агитация против советской власти». И ещё: «Cтатья 318, пункт 1 – сопротивление милиции и народному дружиннику». А это что значит? Какое сопротивление милиции может оказать молодая девушка?

Муртаза дрожащей рукой развязал бывший когда-то белым, но от прикосновения множества рук ставший серым шнурок. На первой странице внутри были приклеены две фотографии. Из первой прямо смотрела черноволосая девушка в белом платье с широко раскрытыми, точно распахнутыми глазами. На второй была та же девушка в профиль. У Муртазы перехватило дыхание. И это его будущая мать? Та студентка, которая запечатлена на фотографиях из красного сундучка, весёлая, задорная, с искристыми глазами? А как она смотрелась в зеркало – на фотографии получилась в анфас и в профиль, словно спрашивала, смеясь: «А ну, кто из вас лучше меня?»

Невозможно поверить, но это была она. Такие же дорогие сердцу черты. Но кто сделал её лицо таким потерянным, кто погасил искры в глазах, поселил в них отчаяние и беспомощность? Кто сделал застывшими, деревянными её тонкую шею и узкие плечи?

Муртаза закрыл глаза, старался унять боль в сердце. На вопросы, причинявшие эту боль, должны были ответить следующие страницы из этой папки.

Вот первые две из них: на тетрадных листочках в голубую линеечку выстроены аккуратные, ровненькие буквы. Написано только с одной стороны листа – удобно читать. «При проверке поступивших сигналов выяснено следующее…»

«Каких сигналов? А где они?» – эти вопросы укололи сердце Муртазы. Но на бумаге это не уточнялось. «Кадерметова высказывает слова осуждения политики коммунистической партии и советского государства, обвиняет их в несправедливостях по отношению к отдельным личностям и целым национальностям. Используя своё высокое положение секретаря комсомольской организации, защищает хулителей коммунистических идей и подстрекателей к протестам, поддерживает их. Пишет жалостливые стихи о печальной судьбе крымских татар, собирает подписи с обращением в Верховный Совет с требованием предоставить право крымским татарам вернуться на свою родину. Для этих целей замышляет создать организацию. Дед её был осуждён и сослан на Беломорканал. Во время личной беседы она заявила, что осуждает методы работы органов госбезопасности, что знает имена некоторых наших осведомителей, и грозилась разоблачить их».

От этих слов Муртазу бросило в дрожь. «Исходя из вышеизложенного, мы пришли к следующему выводу: учитывая необходимость защиты своих сотрудников и сохранения авторитета органов среди населения, задержать Кадерметову и держать под стражей до выяснения всех обстоятельств дела».

И внизу подпись: «Лейтенант Токтогулов». Ещё ниже слово «согласен» и чьи-то неразборчивые фамилии.

Лейтенант Токтогулов – вот кто сунул мать Муртазы в тюрьму!

Ну а тот гад Садиров где?

Муртаза в нетерпении перелистал разномастные бумаги, жадно ловил взглядом имена, фамилии. Их было не так уж и мало: следователь Сидоров А. Н., Гельмс Э. Б., Канчуров В. Ш., надзиратель сержант Кузьмина. Последняя написала рапорт: «Кадерметова напала на меня, поцарапала лицо, чуть глаз не раздавила». И подтвердила свои слова справкой от врача. Вот откуда, оказывается, появилась статья 318!

Под медицинской справкой стоит фамилия Гельмс. Такая же и под другой бумагой: она подтверждает, что Кадерметова лежала в лазарете. Сердечная недостаточность. Какая? Откуда? На эти вопросы ответа нет. Написаны два слова: «Этиология не выяснена». То бишь причина неизвестна. И точка.

Затем были пришиты короткие записочки от некоего Канчурова В. Ш. Он просил свидания, разрешения передать какие-то вещи.

У Муртазы сердце защемило. Фамилия была незнакома, но от записок веяло душевным теплом, искренней заботой. Буквы прыгали от волнения. А не Вилен ли это, упомянутый в тетрадях матери?

О Аллах, и кто только не прошёлся по судьбе молоденькой студентки! И что им было надо от неё? Отчего так обозлились, за что мстили одни и почему так заботился о ней неведомый для Муртазы Канчуров?

Где начало и где конец этого клубка? За какой конец нитки потянуть?

Токтогулов пишет о «поступивших сигналах», но откуда, кто подал эти сигналы, о том ни слова. Точно ли Садиров виноват?..

Да, органы умеют хранить свои тайны.

«Тут не надо торопиться, поспешишь – людей насмешишь, – старался унять волнение Муртаза. – Сначала надо всё хорошо обдумать. Один раз уже погорячился и что толку? Испачкал руки о мелкую гадину. И может даже зря. А крупные злодеи они вот тут. Требовавший ареста Токтогулов, следователь Сидоров, возможно, даже врач Гельмс. Почему он не исследовал как положено больную? Не выяснил причину болезни? Могли быть виноваты все, кроме, конечно, Канчурова. Он был вне мест заключения, приходил специально хлопотать за Кадерметову. Надо будет его найти… «Однако пойду-ка я по порядку», – решил Муртаза. – Начну с Токтогулова. Странная какая-то фамилия. Явно не местный».

Но ему не суждено было встретиться с Токтогуловым. Этот гражданин, внешним видом похожий на азиата, после развала Советского Союза отбыл на свою родину.

Впрочем, если бы даже они встретились, Токтогулов не расссказал бы ничего. Во-первых, потому, что при поступлении на службу, он дал клятву молчать о своей работе. Во-вторых, потому что именно в отношении Кадерметовой он допустил большую ошибку. Сотрудник, работающий с агентурой, обязан соблюдать правила, твёрдые, как мельничные жернова. Сает чуть-чуть оступился, и от жернова как бы кусочек откололся. А это было опасно. Но ведь где установлен жёсткий порядок, там беспорядки всегда случаются. Такова жизнь… Это был именно тот случай. В результате Токтогулову пришлось пережить очень неприятные часы, Кадерметова же оказалась в тюремной камере.