Но тогда он не понимал этого. Девушки горазды притворяться недотрогами. Он ещё мальчишкой много раз наблюдал, как за околицей деревни парни пристают к девчатам, а те отнекиваются, отбиваются. Так было принято. Зная это, он прижимал Загиду к дереву всё сильней.

– Пусти, говорят тебе, гад вонючий!

И Загида, изловчившись, чуток отвернула голову от дерева и плюнула. Плевок пришёлся прямо в глаз Фирдусу. Он выпрямился и закрыл руками лицо. Под ногами звонко треснуло: это упал и разбился заветный флакончик. В нос ударил сладкий, но от обилия слишком приторный запах. Он как масло прилипал к лицу, шее, подавил нежный аромат набухших почек.

– Не смей больше прикасаться ко мне! Близко не подходи! – говорила Загида с яростью, еле сдерживаясь от крика: она не хотела привлекать внимание прохожих. – Слов не понимаешь. Неужели не ясно, что я брезгую тобой!

– Что? Что ты сказала?

– Ведёшь себя как грязный развратник! – Загида старалась овладеть собой. – Умел бы вести себя прилично, не таким бы, может, отвратительным был.

И сказано было это уже не в дикой ярости, а с твёрдой внутренней убеждённостью, как бы обосновывая и оправдывая свой поступок.

И этими словами она словно бросила его себе под ноги и втоптала в грязь. «Мерзкий, вонючий, грязный, отвратительный…» От тяжести этих слов внутри у него словно лопнула пружина и вытолкнула наверх другое чувство, такое сильное, что способно затмить даже саму любовь – чувство оскорблённого достоинства. Он был готов упасть перед ней на колени, целовать ей ноги, но быть втоптанным в грязь, казаться таким мерзким, чтоб кто-то брезговал им? Это уж слишком. Такого позволить нельзя никому. Даже самой Загиде…

Не бывать этому!

Девушка в белом платье с короткими пышными рукавами, подобная большой белой бабочке, впорхнула через освещённую верхней лампочкой дверь общежития. Фирдус остался стоять на источающих головокружительный запах осколках стекла. И тут он понял, что возникло в нём некое чувство, прежде не испытанное. Это чувство уменьшало горечь унижения, придавало силы поднять гордо голову. Это чувство мести было тем более сильное, что была возможность реализовать его. Это было желание отомстить за унижение.

Да, он хотел, чтобы согнулась тонкая шея гордой красавицы, опустилась её кудрявая головка. Щемило её сердце от сожаления за необдуманно высказанные в этот чудесный вечер слова под тополем с набухшими почками, за оскорбительное поведение. Чтоб, испытывая муки раскаяния, извинилась она перед ним. Только и всего. О том, чтобы сломать ей судьбу, погубить – этого и в голове не было! Аллах свидетель, не желал он Загиде зла!

Хотелось только ухватить эту белую бабочку за крылышко и притянуть к земле. Пусть испытает унижение при Фирдусе, и не только перед ним, а перед всеми стоит с виновато поникшей головой. Будет маленькой, жалкой, с затуманенными от слёз глазами. Пусть ищет защиты хоть у кого-нибудь. Тогда-то и поднимется с места Фирдус, и единственный из всех защитит её, спасёт. Вот тогда-то она и узнает настоящую цену ему!

Да-да, надо поставить её на место, как Тауфика. Он ведь тоже как парил над всеми, словно расправив крылья, как вольно рассуждал обо всём. Как он разглагольствовал осенью на колхозном поле, что они не должны тратить драгоценное время на собирание картошки, не за тем поступили в институт. А зимой ворчал, что это не их обязанность перебирать на овощной базе ту же картошку, но уже полусгнившую. Тоже мне нашёлся философ! Студент, не студент, но ты советский человек, куда пошлют, туда и пойдёшь. После того собрания это наконец дошло и до него. Встал как всегда первый: что на поле, что на базе.

Почему и Загиду не образумить таким образом? Сделать так, чтобы от благодарности сама кинулась ему в объятия? Надо только сделать так, чтобы было собрание и была нужная повестка дня. Пока не обсудят сокурсники и пока не исключат из комсомола, органы её не тронут. А Фирдус не допустит её исключения.

Надо было только дать правильный сигнал, а органы сами запустят процесс. И он взялся за дело… Как всегда старался быть по-своему честным: небылицу не писал, напраслину не возводил. Только вот погорячился чуток, краски немножечко сгустил. Кто горел в огне безответной любви, тот поймёт… Писал, что Кадерметова откровенно защищает нарушителей комсомольской дисциплины. Что агитирует написать коллективное письмо за возвращение крымских татар на свою родину. Призывает объединиться, бороться за права народов сообща, создать для этого инициативную группу…

Крамольное слово «создать группу» капнуло с пера на бумагу помимо воли пишущего, жирной кляксой чёрной мести. Он сам не заметил, как это получилось.

…После того как он вручил бумагу Токтогулову, прошло несколько дней. Всё было спокойно. Загида как всегда была весела и беззаботна, и Фирдус несколько остыл, успокоился. Был даже доволен, что его не совсем обдуманная писанина как в воду канула, всё осталось по-прежнему, никаких тебе проишествий и переживаний.

Но вот в одно утро Загида не пришла на лекцию. И девушки из её комнаты не знали, где она. Накануне пошла встречаться с кем-то и не вернулась. Может, из деревни пришло какое-нибудь дурное известие, и Загида поспешно поехала туда, не успев никого предупредить?

Но когда прошло ещё три дня и Загида не явилась на зачёт, группа заволновалась. Из деканата позвонили в деревню, оказалось, Загида туда не приезжала.

У Фирдуса сердце ёкнуло. «Надо бежать к Токтогулову», – подумал он. Надо выпросить у него ту бумагу обратно. Объяснить, что был зол на Кадерметову, поэтому погорячился, допустил неточность. Что она ни в чём таком не повинна. Попросить прощения. Покаяться. Любым способом вернуть проклятую бумагу! Или хотя бы вычеркнуть из неё несколько слов…

Но как найти этого азиата? Они же договорились встретиться только через месяц, перед каникулами. А тут разве можно ждать целый месяц?

И Фирдус пошёл прямо в КГБ. Открыл тяжёлую, старинную, дубовую дверь и с трепетом вошёл. Внутри, под широкой, покрытой красной дорожкой лестницей у маленького стола, стоял по стойке смирно стройный сержант. Фирдус показал ему студенческий билет и спросил Токтогулова. Сержант, ничего не говоря, поднял чёрную телефонную трубку со стола. «Явился студент Садиров, спрашивает Токтогулова», – сказал в трубку. Выслушав ответ, велел Фирдусу подождать.

Ждать долго не пришлось. Наверху, на лестнице показался – нет, не Токтогулов, а белолицый мужчина лет тридцати в сером костюме. Не торопясь спустился, попросил у Фирдуса документ, внимательно обозрел его студенческий билет, спросил, что ему надо, и, услышав фамилию Токтогулова, искренне удивился: «Почему вы решили, что его надо искать именно здесь? Тут же не справочное бюро, – сказал он любезно сочувствующим мягким голосом. – Может, стоит поискать там, где вы его раньше видели». – «Но мы договорились встретиться с ним только через месяц. А тут нужно срочно. Нельзя откладывать». – «Но раз такое дело, загляните туда сегодня. На всякий случай. А вдруг повезёт. До свиданья!»

И правда, Фирдусу повезло – Токтогулов сидел в затемнённой гостиничной комнате.

– Что скажешь? – рыкнул он, не отвечая на приветствие. Чем больше он слушал бормотанье Фирдуса, тем сильнее суровел. Сначала на его лице отразилось непонимание, удивление, затем гнев. Глаза стали угрожающими, словно дуло пистолета.

– Что тебе надо? – словно снял он предохранитель с затвора.

– Да пропала она вдруг… Нигде не найдём…

– А ты что, милиция, искать пропавших?

В комнате с задёрнутыми шторами установилась угрожающая тишина. Фирдуса охватил страх, как будто он встретился в незнакомом месте с опасным зверем.

– Заруби себе на носу, ты должен делать только то, что велено. Понял? И никогда больше не смей искать меня. Ни под каким видом.

– Я хотел только сказать… Последнее моё сообщение… Может, я не совсем точно выразился… Может, допустил возможность разночтения…

– Это уж не твоя забота. Где надо уточнят. Если раведчик допустит такую неосторожность, погибнет вся агентура. Ты соображаешь это?