Сердце Фирдуса – не заросший мхом камень; когда он, сидя перед Токтогуловым, писал о россказнях Тауфика, испытывал некое мстительное чувство удовлетворения: коммунисты похожи на того бедолагу из анекдота, и вот я пишу об этом на бумаге и суну в руки одного из них. Пусть хотя бы он один глянет на себя со стороны.

К тому же Токтогулов, хотя и держал узду крепко, но отпустил поводья довольно далеко: всем и при всех говори что хочешь, сколько угодно можешь ругать советскую власть, только пусть другие откроют своё нутро. И Фирдус писал о тех, кто возмущался тем, что страной правят дряхлые старики, стоящие одной ногой в могиле, кто осуждал подавление народных восстаний в Венгрии и Чехословакии. При этом без упоминания имени Тауфика не обходилось: ведь именно он горячился больше всех и выражался резче всех.

Но не клеветал Фирдус, нет! Он писал только о том, что видел своими глазами и слышал своими ушами.

Правда, один раз – но только лишь раз! – пришлось чуточку прибавить…

Но ведь для этого была очень серьёзная причина. Умопромрачительные переживания вывели на бумаге роковые слова помимо его воли.

Это произошло после того, как он получил удар, словно бы погрузивший его в пучину. Он был тем более чувствительней, что был нанесён в то время, когда Фирдус чувствовал себя как никогда уверенно. Теперь у него была тайна, была цель – стать в будущем разведчиком, защитником Родины, по возможностям, могуществу равным целой армии. И этот внутренний стержень укреплял его дух, словно поднимал его над простыми смертными.

Сознание этого, естественно, прибавило смелости в его отношениях с Загидой.

…Теперь, когда вспоминаешь всё это, кажется, что излишне погорячился он тогда. Но правильно ли будет измерять порывы молодой души ссохшимся аршином старости?

Да, он любил Загиду! Кто там сказал, что невозможно любить жарче, чем Тахир Зухру? Что нет чувств выше, чем у Меджнуна к Лейле? Попробовали бы вы измерить жар огня, бурлящего в сердце Фирдуса!

Разница между ним и Тахиром или Меджнуном была не в том, что он горел меньше, а в том, что желанная относилась к нему совсем не так, как Зухра или Лейла к своим возлюбленным.

Но приходилось терпеть. И он терпел, изо всех сил старался не выдать своих чувств. Но правду говорят, что любовь лишает человека разума, ломает его волю. К тому же есть ещё такое же сильное чувство – ревность называется. Фирдус – не единственный в группе, есть такие шустрые типы, что только откроют рот, все головы поворачиваются к ним. Когда на комсомольском собрании начали обсуждать того же Тауфика, как выскочила Загида! Как звенел её голос, горели глаза! Только ли из-за любви к справедливости? А может ещё к кое-чему, то есть к кое-кому?

Да, тут была причина испугаться потерять то, что ещё найти не успел. Временами Фирдус совсем терял способность владеть собой: на лекциях его голова невольно поворачивалась в сторону Загиды, по дороге в общежитие ноги сами шагали за ней. Помнится, однажды до уха дошёл издевательский смешок одной из девушек; ткнувши сумкой в бок Загиды, она сказала: «Да ты посмотри хоть разок в его сторону, от этого тебя не убудет! Ведь совсем осунулся парень. Неужели не жалко?» Узнала бы шутница, какой огонь жжёт нутро Фирдуса, язык её припёкся б к зубам!

В конце концов терпение Фирдуса иссякло. Он должен был расположить к себе девушку. Любым способом.

Полученные в очередную встречу с Токтогуловым деньги он не стал тратить на себя, на все купил духи «Красная Москва». Было это перед майскими праздниками, подходящий повод для поздравлений и подарков. В комнате Загиды девушки собрали праздничный стол. Двое из них пригласили своих парней. Фирдуса не позвали.

На следующий день в актовом зале института был большой вечер: сначала торжественная часть с докладом и концертом, потом танцы.

Вот зазвучал вальс, и Фирдус по краешку, стараясь не очень бросаться в глаза, пошёл через зал. Многие из ребят не умеют кужиться в вальсе, поэтому и часть девушек остаются вне круга, у стены. А вот он научился шагать и крутиться на «раз-два-три». Специально, чтоб танцевать с Загидой. Но всё же надо было ему ещё раз подумать головой, прежде чем сделать первый шаг к девушке на глазах у всех. Ведь Загида очень редко соглашалась с ним танцевать, да и то, по всему было видно, только из жалости… Но опять же эти непослушные ноги. Они понесли парня, можно сказать, против его воли… К тому же он был возбуждён ещё и оттого, что перед вечером они с парнями по-своему отметили праздник: распили бутылку. Она окрылила душу, будто вселила туда бабочку.

Глаза же Загиды смотрели сурово. Она не взглянула на протянутую руку Фирдуса и отрезала:

– Я отдохну!

Тряхнула головой так, что под завитками чёрных кудрей показалось розовое, изящное ушко, блеснул камешек на серёжке и как будто ослепил глаза. Именно в такие вот минуты, когда стояла, гордо подняв кругленький подбородок, полная достоинства, она особенно дорога Фирдусу.

Хотелось ухватить её за локоть, с силой прижать к сердцу… Но не драться же при всех. Не осталось ничего другого, чем повернуться и побрести обратно.

Пошёл он не туда, откуда пришёл, а прямо ко входной двери. Во дворе, в волнующей тишине весеннего вечера, долго стоял, слушая музыку, лившуюся из освещённых окон. И всё курил и курил. А курил он «Беломорканал». Он привык именно к этим папиросам, потому что вычитал из книг и видел в кинофильмах, что именно их любили настоящие мужчины, прошедшие огни, воды и самую страшную войну.

Наконец вечер закончился, народ начал расходиться. Весело галдя и смеясь, вышли девушки, возбуждённые молодым задором и танцами. Некоторые парни-счастливчики, подхватив любезных сердцу милашек, повели их в душистый сумрак весенней ночи. Фирдусу же осталось только плестись за группой девушек на некотором расстоянии.

Но, войдя во двор общежития, он рванулся вперёд, преградил Загиде дорогу.

– Можно тебя на минутку?

– Чего ещё?

Фирдус сунул руку в карман пиджака и потеребил квадратный флакончик.

– На одно слово…

– Вы идите, я сейчас, – сказала Загида обернувшимся к ним девушкам.

Фирдус взял её под локоть и потянул в сторону от света электрической лампы над входной дверью под высокий тополь. Повеяло лёгким, тёплым дуновением, исходящим от ствола дерева, полного жизненными соками, запахло горьковато-сладким запахом набухших почек.

Дрожащей рукой Фирдус вынул из кармана квадратный флакончик.

– Хочу тебя поздравить с праздником… – Его шёпот прерывался от волнения, слова путались. – Вот подарок… Хотел ещё вчера… Но ведь не поздно ещё… Весна продолжается…

Он сунул флакончик в опущенную ладонь девушки и, чтоб он не выпал, левой рукой сжал её пальцы, а правой обнял за плечи. Навалившись грудью, всей тяжестью тела прижал к шершавому стволу дерева и горячим ртом потянулся к её губам. Загида стала вырываться. Но чем больше она трепыхалась, тем крепче прижимался к ней Фирдус.

– Отпусти… Слышишь? Отпусти сейчас же! – шептала она задыхаясь.

Фирдус же был не в состоянии слышать, как будто голову его опутал горячий туман. Всем существом впитывал он тепло тугих девичьих грудей, прикрытых лишь тонким ситцем белого с мелкими узорами платья, сладко упивался неровным биением её сердца. Жажда наслаждения затмила его разум.

– Отстань от меня, видеть тебя не хочу! – почти крикнула Загида. Она задыхалась от запаха водки и табака из его рта, руки, обхватившие её плечи, и тело, прижавшее её к дереву, привели в ужас. Такого унижения и отчаяния до этого она не испытывала. Так чувствует, наверное, себя лебедь, попавший в клетку. Вольная и свободная духом, как птица, Загида не могла выдержать такого: чтоб кто-то лишил её воли и тискал тело.

…Теперь, когда вглядываешься в эти события сквозь прошедшие годы, они видятся будто сквозь бесчувственные, холодные линзы телескопа, и Фирдус понимает тогдашнее состояние Загиды. Она ещё не загорелась, не была готова ответить на его чувства. Даже танцевать с ним не захотела. Свидания же сладки, когда сердца близки… Не надо было тащиться за ней, останавливать её. И потом… Зачем же он пил и курил так много? Надушился бы лучше тройным одеколоном…