Римлянин обнял меня за плечи, М’Кола что-то кричал не своим высоким голосом нараспев, а вандеробо-масай хлопал меня по плечу и прыгал от радости. Потом все пожали мне руку странным образом: сжав в кулаке большой палец, они трясли и тянули его, потом снова с силой сжимали, все время упорно глядя мне в глаза.

Мы не выпускали из виду нашего куду, а М’Кола, встав на колени, провел по рогам пальцем, измерил руками их размах, напевая при этом: «оо-оо-ии-ии», издавая восхищенные возгласы и поглаживая куду по морде и гриве.

Я хлопнул Римлянина по спине, и он снова начал церемонию тряски и поглаживания большого пальца, причем теперь и я отвечал ему тем же. Я обнял вандеробо-масая, тот с силой потряс и потянул мой большой палец, а потом ударил себя в грудь и гордо произнес: «Вандеробо-масай – лучший проводник».

– Вандеробо-масай – парень что надо, – сказал я.

М’Кола все тряс головой, не спуская глаз с куду, и повизгивал. Потом произнес: «Думи, думи, думи! Бвана Кабор кидого, кидого». Это означало, что перед нами лежит великий куду, а Карл убил обычного.

Мы все понимали, что я убил двух куду, приняв второго за первого, и первый лежит где-нибудь неподалеку, сраженный с первого выстрела, но теперь это ничего не значило: ведь перед нами было настоящее чудо. Но мне хотелось увидеть и первого.

– Пошли, там куду, – сказал я.

– Он мертв, – возразил М’Кола. – Куфа.

– Ну, идем скорей.

– Этот самый лучший.

– Пошли.

– Надо мерить, – умолял М’Кола.

Я натянул стальную рулетку по изгибу рога. М’Кола помогал, придерживая снизу. Мы намерили больше пятидесяти дюймов. М’Кола с нетерпением ждал результата.

– Большой! Большой! – воскликнул я. – В два раза больше, чем у бваны Кабора.

– Иии-иии, – снова затянул он.

– Ну, идем, – сказал я. Римлянина уже не было видно.

Мы поспешили туда, где я видел куду перед первым выстрелом, и сразу заметили следы крови на уровне груди, оставленные на кустарнике. В сотне метров от этого места лежал мертвый куду. Он был поменьше нашего великана. Рога такие же длинные, но узкие, хотя и он был очень красив. Куду лежал на боку, подмяв под себя куст, на который свалился.

Мы снова обменялись рукопожатиями с вытягиванием большого пальца, что, видимо, выражало, крайний восторг.

– Это аскари, – объяснил М’Кола. – Что-то вроде охранника того, что покрупнее. Видимо, он был в лесу, когда мы увидели первого куду, побежал вместе с ним, а потом остановился, не понимая, куда тот делся.

Мне хотелось сфотографировать добычу, и я велел М’Коле вместе с Римлянином вернуться в лагерь и принести два аппарата – «Графлекс» и кинокамеру, а также вспышку. Я знал, что мы на том же берегу, что и лагерь, и надеялся, что Римлянин знает короткий путь и вернется до захода солнца.

Они ушли, и тут в конце дня солнце ненадолго вышло из-за туч, ярко осветив все вокруг, и мы с вандеробо-масаем осмотрели второго куду, измерили рога, вдыхая его запах, еще более приятный, чем запах антилопы канна, погладили его морду, шею, восхитились величиной ушей, гладкостью и чистотой шкуры, осмотрели копыта – такие длинные, узкие и упругие, что он, наверно, ходил на цыпочках, нашли под лопаткой пулевое отверстие. После этого мы еще раз пожали друг другу руки, вандеробо-масай еще раз рассказал, какой он великий человек, а я назвал его своим другом и подарил лучший нож с четырьмя лезвиями.

– Пойдем взглянем на первого куду, вандеробомасай, – сказал я по-английски.

Вандеробо-масай сразу понял меня и согласно кивнул, и мы вернулись туда, где на краю полянки лежал большой куду. Мы обошли вокруг, восхищаясь его красотой, а потом вандеробо-масай просунул под него руку, в то время как я слегка приподнял куду и, найдя пулевое отверстие, сунул туда палец. Коснувшись окровавленным пальцем лба, он произнес целую речь на тему «Вандеробо-масай – лучший проводник!»

– Вандеробо-масай – король проводников! – воскликнул я. – Вандеробо-масай – мой друг!

Я весь вспотел и надел плащ, который М’Кола захватил для меня и, уходя, оставил здесь на полянке, и поднял воротник. Я постоянно следил за солнцем, боясь, как бы оно не зашло до того, как принесут аппараты. Вскоре мы услышали шум в кустах, и я крикнул, давая знать, что мы здесь. М’Кола ответил, мы стали перекрикиваться, было слышно, как они разговаривают, продираясь сквозь кусты, а я не спускал глаз с солнца, которое быстро катилось вниз. Наконец я увидел их и крикнул М’Коле: «Скорей! Скорей!», показывая на солнце, но ребята уже выбились из сил. Они и так быстро одолели крутой подъем и пробились сквозь густые заросли. Когда я взял аппарат и открыл диафрагму до предела, и навел фокус на куду, солнце освещало только вершины деревьев. Я сделал полдюжины снимков и использовал камеру, пока остальные перетаскивали куду на более освещенное место. Затем солнце село, снимать стало невозможно, я положил камеру в футляр и погрузился в счастливое безделье, только приглядывал, чтобы М’Кола, свежуя голову куду, полностью сохранил «воротник». М’Кола великолепно владел ножом, и мне всегда нравилось смотреть, как он свежует зверя, но сегодня, указав, где сделать первые надрезы – над копытами, на нижней части груди и на холке, я отошел: мне хотелось вспомнить, как я впервые увидел этого самца, и сохранить его в памяти. Потом я побрел в сумерках ко второму куду и стоял там, пока не подошли туземцы с фонарем. Я подумал, что обычно сам свежевал свою добычу или смотрел, как это делают другие, и однако помнил каждого зверя живым. Выходит, одно воспоминание не вытесняет другое, и то, что сегодня я не слежу за свежеванием, – просто лень, увиливание от работы. Пока М’Кола работал над вторым самцом, я светил ему фонарем, и усталость не мешала мне получать удовольствие от его быстрых, точных, красивых движений. Откинув «воротник», он отделил череп от позвоночника, а потом, держась за рога, оттащил голову, с которой тяжело свисала мокрая от крови кожа, – все это, и еще его окровавленные руки и грязный защитный мундир, откровенно показывал фонарь. Оставив вандеробо-масая, Гаррика, Римлянина и его брата разделывать тушу при свете керосиновой лампы, остальные – М’Кола с головой куду, дед – с другой головой и я с электрическим фонариком и двумя ружьями – направились к лагерю.

В темноте дед упал, и М’Кола рассмеялся, затем грива головы куду размоталась, залепила ему лицо, и он чуть не задохнулся, и тут мы с дедом расхохотались. Потом М’Кола свалился – новый взрыв хохота. Немного погодя я угодил в какую-то западню, шлепнулся прямо на лицо и услышал, как фыркает от смеха М’Кола и хихикает дед.

– Что это? Комедия Чаплина? – сердито сказал я по-английски. Но оба продолжали посмеиваться, прикрываясь отрезанными головами. Наконец после жуткого пути через лес мы добрались до изгороди и увидели горящий костер. Пробираясь в темноте сквозь колючие ветки, дед снова упал, чем привел в восторг М’Колу, и, когда старик поднимался, не в силах удержать голову куду и страшно ругаясь, я посветил ему фонариком, указывая путь.

Мы подошли к костру, и, когда дед положил голову куду рядом с хижиной, я увидел, что лицо у него все в крови. М’Кола тоже положил голову, которую нес, и, показывая на деда, покатывался от хохота и тряс головой. Тот был совсем измучен, его исцарапанное лицо покрывал слой грязи и крови, но он добродушно хихикал.

– Бвана упал, – сказал М’Кола, изобразив, как я провалился.

Я шутливо замахнулся на него со словами: «Шенци!»

Он снова показал, как я падал, но тут появился Камау. Он с большим уважением пожал мне руки, говоря: «Хорошо, бвана! Очень хорошо!» Потом подошел к головам, глаза у него засверкали, он опустился на колени, гладил рога, ласкал уши и затянул то же монотонное песнопение, как и М’Кола: «Ооо-ооо! Еее-еее!»

Я вошел в темную палатку – ведь фонарь мы оставили свежевальщикам – снял мокрую одежду и, нащупав в темноте рюкзак, вытащил оттуда пижаму и халат. К костру я вышел в этой одежде и в ботинках с защитой от москитов. Мокрую одежду и обувь я принес к костру, и Камау развесил все на жердях, а башмаки насадил на колья, воткнув их на некотором расстоянии от огня, чтобы не покоробилась кожа.