– Невероятно, – сказал я про себя. – Этого не может быть.
Я велел Камау трогаться, и машина медленно двинулась сквозь толпу туземцев, а они смеялись, пытались остановить нас, рискуя угодить под колеса. Эти масаи были самыми высокими, стройными и красивыми людьми из всех, что я видел, и самым жизнерадостным и счастливым народом в Африке. Наконец, когда мы поехали, мужчины пустились бежать наравне с машиной и, смеясь, показывали, как легко они могут соперничать с ней, а когда машина прибавила скорость и двинулась по ровной долине ручья, началось настоящее соревнование. Один за другим бегуны выбывали из него, махали нам вслед и улыбались, и только двое, длинноногие и ловкие, лучшие из всех, легко бежали рядом с машиной. Потом нам пришлось взять вправо и сменить ровную зеленую равнину на холмистую местность, и, когда мы сбросили скорость, деревенские весельчаки снова настигли нас, они смеялись, делая вид, что нисколько не устали. Мы проехали мимо куста, из-за которого выскочил маленький кролик и испуганно заметался. Масаи поймали кролика, самый рослый бегун приблизился к машине и протянул его мне. Держа кролика в руках, я чувствовал, как под мягкой, теплой, пушистой шерсткой бьется его сердечко. Я погладил зверька, а масай похлопал меня по плечу. Взяв кролика за уши, я передал его масаю обратно. Но тот запротестовал: это подарок. Тогда я отдал кролика М’Коле, но тот не отнесся к этому серьезно и передал зверька другому масаю. Мы ехали, а они все так же бежали за нами. Масай с кроликом остановился, поставил его на землю, и, когда зверек дал деру, все весело рассмеялись. М’Кола покачал головой. Нам всем понравились эти масаи.
– Хороший масай, – сказал растроганный М’Кола. – У масай много скота. Не надо убивать, чтобы есть. Масай убивает только врага.
Вандеробо похлопал себя по груди.
– Вандеробо – масай, – гордо произнес он, объявляя о родстве с масаями. Мочки его ушей были закручены так же, как и у них. Глядя, как бегут эти красавцы и как они радуются, развеселились и мы. Я никогда не встречал такого бескорыстного дружелюбия и таких славных людей.
– Хороший масай, – повторил М’Кола, выразительно качая головой. – Хороший, хороший масай.
Только Гаррик, похоже, думал по-другому. И я подумал, что, несмотря на защитный костюм и письмо от Бваны Симбы, масаи напугали его. Они были наши друзья – не его. Да, конечно, они были наши друзья. Возникло то братское отношение, какое не выразишь словами, тебя просто сразу принимают за своего, откуда бы ты ни был родом. Такое отношение свойственно лучшим из англичан, лучшим из венгров и самым лучшим из испанцев; такое отношение – отличительная черта аристократии, когда она еще существовала. Это свойство чистых сердец, такие люди встречаются не часто, и мало есть на свете вещей приятнее общения с ними.
Теперь рядом с нами бежали только двое мужчин, но угнаться за машиной становилось все труднее, и они стали отставать. Масаи по-прежнему бежали быстро и легко, но соревноваться с машиной было им не под силу. Поэтому я велел Камау резко увеличить скорость, зная, что такой рывок не может обидеть бегунов, гордящихся своей выносливостью. Они тоже увеличили скорость, но, не догнав нас, рассмеялись, мы, высунувшись из машины, махали им, а они, опершись на копья, махали нам в ответ. Теперь мы снова остались одни и ехали по бездорожью, представляя только общее направление движения – вперед, через рощу и зеленую долину.
Через некоторое время деревья стали расти гуще, сказочная страна осталась позади, и мы теперь ехали по еле заметной тропе через густой молодой лес. Порой нам приходилось останавливаться, выходить из машины и убирать с дороги бревно, а то и рубить дерево, преграждавшее путь. Порой приходилось задним ходом выбираться из зарослей и искать окружной путь, чтобы снова выехать на тропу, расчищая дорогу длинными охотничьими ножами, называемыми «панга». Вандеробо работал из рук вон плохо, да и Гаррик не намного лучше. М’Кола управлялся с ножом отлично, он орудовал пангой быстро и даже с каким-то особенным напором. Я рубил неумело. Здесь главная роль отводится запястью, привыкнуть к этому трудно – рука быстро устает, клинок кажется неимоверно тяжелым. Я с нежностью вспоминал свой мичиганский двусторонний топорик, острый, как бритва, который очень помог бы мне быстро снести этот кустарник. Прорубая дорогу, когда иначе не проедешь, лавируя, где возможно, мы благодаря Камау, который безупречно знал машину и хорошо чувствовал местность, преодолели тяжелую часть пути и снова выехали на открытую равнину, справа от которой виднелась цепь холмов. Но здесь недавно прошел сильный дождь, и надо было особенно осторожно вести себя в низинах: здесь колеса, зарываясь в скользкую грязь, буксовали. Мы рубили кустарник, дважды брались за лопаты и подкладывали его под колеса, но в конце концов выбрались на высокий участок равнины и снова углубились в лес. Сделав несколько кругов по лесу, в поисках удобного пути, мы оказались на берегу ручья, тут его преграждала запруда, видимо, сооруженная бобрами. По другую, крутую сторону ручья за колючей изгородью был посажен маис, посреди посадок торчало много пней, рядом несколько, похоже, заброшенных краалей – огороженных участков с мазанками, а правее, поверх живой изгороди виднелись конусообразные соломенные крыши хижин. Мы все вылезли из машины, потому что ручей был серьезным препятствием, да и подняться можно было только через усеянное пнями маисовое поле.
Дед заверил нас, что дождь прошел только сегодня. Еще утром, когда они здесь проходили, вода не поднималась до запруды. Я был просто раздавлен. Мы только что были в прекрасном лесу с вековыми деревьями, где по тропам бродят куду, и вот теперь заперты у ручья на чужом маисовом поле. Наткнуться здесь на маисовое поле я не ожидал и был в бешенстве. Я подумал: если удастся переправиться через ручей и въехать на крутой берег, придется получать разрешение проехать через маисовое поле. Сняв ботинки, я ступил в ручей проверить почву. Сваленный кустарник и молодые деревца были на дне плотно утрамбованы, и я не сомневался, что тут можно проехать, если взять хороший разгон. М’Кола и Камау согласились со мной, и мы полезли на высокий берег, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Земля была рыхлая, но под сырым верхним слоем она осталась сухой, и я решил, что мы расчистим путь лопатами – только бы машина прошла среди пней. Но прежде ее надо разгрузить.
Со стороны хижин к нам шли двое мужчин и мальчик. Когда они приблизились, я сказал им «Джамбо», они тоже ответили «Джамбо», а потом дед и вандеробо стали с ними разговаривать. М’Кола покачал головой. Мы с ним не понимали ни слова. Я думал, они просят разрешения проехать по полю. Когда дед замолчал, мужчины подошли к нам, и мы обменялись рукопожатиями.
Они не походили на негров, которых я встречал раньше. Их кожа была гораздо светлее, а у старшего, мужчины лет пятидесяти, были тонкие губы, почти греческий нос, высокие скулы и большие, смышленые глаза. Держался он с большим достоинством и производил впечатление очень умного человека. Тот, что помоложе, лет тридцати пяти, чертами лица напоминал этого мужчину, и я решил, что они братья. По-девичьи красивый мальчик казался застенчивым и глуповатым. В первый момент я принял его за девочку: ведь здесь все носят какое-то подобие римской тоги из неотбеленной ткани, скрепляя ее на плече. Такая одежда скрывает формы тела.
Мужчины продолжали разговаривать, и, глядя на них, я уловил сходство морщинистой физиономии деда с классическими чертами хозяина шамбы; так и наш вандеробо был жалкой, но угадываемой карикатурой на красавцев масаев, которых мы встретили в лесу.
Потом мы вместе спустились к ручью, и мы с Камау обвязали шины веревками вместо цепей, а старший «римлянин» с остальными разгрузили машину и внесли самые тяжелые вещи на крутой берег. С разгона, подняв кучу брызг, мы проскочили ручей и затем все вместе втащили машину до середины склона, но тут она застряла. Мы рубили кустарник, подкапывали землю и наконец втащили машину наверх, но впереди было еще маисовое поле, и я не понимал, куда дальше ехать.
