– Думи, – сказал Гаррик, откинул назад голову и широко развел руки, чтобы показать, какие огромные, уходящие за загривок рога у этого зверя. «Кубва Сана!» Абдулла подтвердил, что это самец, и преогромный.

– Пошли, – скомандовал я.

Идти по следу было легко, и мы знали, что зверь близко. Когда идет дождь или снег, подойти к животным проще, и я был уверен, что сегодня удастся поохотиться. След вел через густой кустарник, потом вывел нас на поляну. Я остановился, чтобы протереть очки и продуть прицел «спрингфилда». Дождь уже переходил в ливень, и я надвинул шляпу на глаза, чтобы предохранить очки. Мы обошли поляну, и тут впереди раздался треск, и я увидел серое с белыми полосами животное, проламывающее путь через кустарник. Я вскинул было ружье, но М’Кола схватил меня за руку. «Манамуки!» – шепнул он. Это была самка куду. Мы осмотрели место, где она только что прошла, но других следов не нашли. Все это время мы шли, вне всяких сомнений, по следу самки.

– Ну и где твой «думи кубва сана»? – с издевкой и отвращением спросил я Гаррика, изобразив гигантские рога, уходящие к загривку.

– Манамуки кубва сана, – произнес он с печальным сожалением. – Какая огромная самка!

– Эх ты, клоун в страусовых перьях! – сказал я по-английски. – Манамуки! Манамуки! Манамуки!

– Манамуки, – подтвердил М’Кола, качая головой.

Я вытащил словарь, тщетно пытался подобрать слова и наконец жестами объяснил М’Коле, что надо вернуться кружным путем к дороге и посмотреть, нет ли других следов. Совершив круг под дождем, мы вымокли до нитки, но ничего не нашли и вернулись к машине. Так как дождь стал стихать, а дороги по-прежнему оставались проходимыми, было решено ехать дальше до наступления темноты. После дождя склоны холмов затянуло дымкой, с листьев капала вода, мы всматривались вдаль, но ни на открытых полянах, ни в редких зарослях кустарника, ни на зеленых склонах – нигде зверей не было. Наконец стемнело, и мы вернулись в лагерь. Когда мы вышли из машины, мой «спрингфилд» был очень мокрый, и я попросил М’Колу хорошенько его вычистить и смазать. Он обещал все сделать, а я вошел в палатку, где горел фонарь, снял одежду, вымылся в брезентовой ванне и вышел к костру, удовлетворенный и отдохнувший, в халате, наброшенном на пижаму, и в сапогах от москитов.

Мама и Старик сидели в креслах у огня. Мама встала, чтобы налить мне виски с содовой.

– М’Кола мне все уже рассказал, – произнес, не вставая, Старик.

– Просто огромная самка, – сказал я. – Чуть не выстрелил в нее. Куда нам направиться утром, как думаете?

– Наверно, на солонец. Наши ребята облазили оба холма. Помните деда из деревни? Он помешался на куду и ищет их где-то за холмами. Он и с ним еще один, вандеробо. Они ушли три дня назад.

– А почему бы нам не пойти на солонец, где повезло Карлу? День на день не приходится.

– Верно.

– Конечно, у нас остался последний день, и солонец может быть затоплен. В этом случае соли там нет – одна грязь.

– Это правда.

– Но мне так хочется увидеть куду.

– Если встретите куду, не спешите, пусть подойдет поближе. Не спешите и стреляйте наверняка.

– Это как раз меня не беспокоит.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – сказала Мама. – От этого разговора меня трясет.

– Жаль, что уехал мистер Кожаные Штаны, – сказал Старик. – Вот у кого язык без костей. Он и вашего муженька разговорил. Хотим снова услышать болтовню про современных писателей.

– Идите к черту!

– Почему у нас нет никакой интеллектуальной жизни? – спросила Мама. – Почему вы, мужчины, не спорите о мировых проблемах? Почему мне ничего не известно о том, что творится в мире?

– В мире черт знает что творится, – заявил Старик.

– Просто кошмар.

– А что происходит в Америке?

– Если б я знал! Какой-нибудь съезд «молодых христиан». Идеалистически настроенные бездельники тратят деньги, а кому-то придется за это платить. В нашем городе все забросили работу и живут на пособие. Рыбаки пошли в плотники. Похоже на Библию, только наоборот.

– А как обстоят дела в Турции?

– Хуже не бывает. Отказались носить фески. Повесили много людей. Исмет[42] пока держится.

– А во Франции вы были в последнее время?

– Мне там не понравилось. Уныло, как в преисподней. Недавно там произошла гнусная история.

– Да, – сказал Старик, – должно быть, произошла, если верить газетам.

– Уж если они затевают бунт, то так оно и будет. Это у них такая традиция.

– Вы были в Испании во время революции?

– Нет, я опоздал. Потом мы ждали еще двух, но они так и не случились. А потом одну прозевали.

– А на Кубе революцию видели?

– С самого начала.

– Ну и как?

– Замечательно. А потом гадко. Вы даже не можете представить, до чего гадко.

– Перестаньте, – сказала Мама. – Все это я и сама знаю. Когда в Гаване стреляли, я пряталась за мраморным столиком. Вооруженные люди ездили на автомобилях и убивали всех подряд. Я прихватила с собой спиртное и гордилась тем, что не расплескала ни капли. Дети сказали: «Мама, можно нам выйти посмотреть, как стреляют?» Революция настолько вскружила им голову, что нам пришлось перестать говорить на эту тему. Бэмби, тот просто жаждал крови мистера М., по ночам его мучили кошмары.

– Невероятно, – сказал Старик.

– Не смейтесь надо мной. Я просто не хочу ничего слышать о революциях. Революции – вот все, что мы постоянно видим и о чем слышим. Меня тошнит от всего этого.

– А вашему муженьку они, похоже, нравятся.

– Они мне тоже осточертели.

– А я вот ни одной не видел, – сказал Старик.

– Это великолепно. Действительно великолепно. Но только какое-то время. А потом – хуже не бывает.

– Да, зрелище завораживающее, – согласилась Мама. – Надо признать. Но мне они надоели. Теперь мне до них дела нет.

– Я какое-то время пытался в них вникнуть.

– И к чему пришли? – спросил Старик.

– Все революции разные, но кое-что их объединяет. Я хочу попытаться написать об этом.

– Может быть чертовски интересно.

– Если материала хватит. Нужно нарыть массу фактов. Трудно написать правду о том, чему не был свидетелем: ведь победители всегда лгут, а тем, кто потерпел поражение, затыкают рот. Можно доискаться до сути только в тех странах, язык которых знаешь. Это сужает круг исследования. Именно поэтому я никогда не поеду в Россию. Если не вникаешь в разговоры, толку не будет. Получишь только официальные версии да осмотришь достопримечательности. А тот, кто знает иностранный язык, наврет тебе с три короба. Только от самих людей узнаешь все самое важное, а если ты не можешь с ними говорить и подслушать тоже не можешь, всей твоей информации грош цена.

– Тогда вам стоит получше заняться суахили.

– Я стараюсь.

– Но даже тогда вам не удастся подслушать: ведь они все говорят на разных наречиях.

– Если я когда-нибудь возьмусь писать об Африке, это будет скорей всего пейзажная зарисовка – то, что я узнал. Вообще первое впечатление от страны очень важно. Возможно, в первую очередь оно важно для тебя. Но все равно надо постараться о нем написать, проговорить это вслух. Неважно, используешь этот материал где-нибудь или нет.

– Большинство книг о сафари невыносимо скучно читать.

– До зевоты.

– Мне понравилась только книга Стритера. Как он ее назвал? «Другая Африка»? Он заставляет почувствовать, что к чему. Лучшей книги я не читал.

– А мне нравится книга Чарли Кертиса. Она написана честно и дает живое представление о стране.

– А у Стритера есть забавные места. Помните, как он подстрелил конгони?

– Да, очень смешно.

– И все-таки я никогда не читал ничего такого, что заставило бы меня почувствовать то же самое, что чувствовал автор. Все описывают вольную жизнь в Найроби или рассказывают байки, как они убили зверя с рогами на полдюйма длиннее, чем кто-то еще. Или смакуют опасные ситуации.