— Генри, постой-ка у штурвала и держи 285 оборотов. Я все-таки спущусь к Уилли. Если заметишь что-нибудь подозрительное, дай знать. А ты, Хиль, перестань следить за берегом и перейди к правому борту. У берега слишком мелко для шхуны.

— Если не возражаешь, Том, я бы еще немного последил за берегом, — сказал Хиль. — Есть тут один незаметный проливчик, который выходит к бухте. Проводник мог отвести их туда и спрятать в мангровых зарослях.

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон. — Я тогда пришлю к вам Антонио.

— С этим большим биноклем я смогу разглядеть мачту и среди деревьев.

— Сомневаюсь я. Но кто тебя знает.

— Том, ну, прошу тебя.

— Я ведь согласился.

— Извини, Том, но проводник мог завести их туда. Мы сами как-то туда заходили.

— И нам пришлось выбираться оттуда тем же путем.

— Знаю. Но вдруг штиль накрыл фрицев, и им пришлось спешно искать укрытие. Мы ведь не хотим их обогнать.

— Согласен. Но на таком большом расстоянии ты не увидишь мачту. Кроме того, они могли замаскировать ее, чтобы мачту не увидели с воздуха.

— Все так, — с испанским упрямством упорствовал Хиль. — Но у меня зоркие глаза, бинокль с двенадцатикратным увеличением, погода штилевая, и потому…

— Я же сказал тебе, что не возражаю.

— Знаю. Только я хотел объяснить.

— Ты все объяснил, — сказал Томас Хадсон. — И если увидишь мачту, можешь засунуть ее мне в зад с земляными орехами в придачу.

Хиль слегка обиделся, но шутка ему понравилась, особенно упоминание о земляных орехах, и он с еще большим азартом стал вглядываться в мангровые заросли, пока от напряжения глаза у него чуть не полезли на лоб.

А внизу Томас Хадсон разговаривал с Уилли и в то же время посматривал на берег и море. Каждый раз его поражало, насколько меньше видишь, сойдя с мостика, поэтому, когда внизу дела шли хорошо, он считал неразумным покидать свой пост. Томас Хадсон старался всегда находиться в контакте со своими людьми, избегая назойливого контроля. Но все больше передавал власти Антонио, который лучше его знал морское дело, и Аре, который был просто лучше. Они оба лучше меня, думал он, и тем не менее командую ими я, пользуясь их знаниями, талантами и личными качествами.

— Уилли, как ты тут? — спросил он.

— Прости, Том, я вел себя как дурак. Но мне правда что-то нехорошо.

— Ты знаешь, у нас нет определенных правил насчет выпивки, — сказал Томас Хадсон. — И мне не хотелось бы прибегать к таким набившим оскомину словам, как честь и прочее.

— Я все понимаю, Том, — извиняющимся голосом произнес Уилли. — Ты знаешь — я не пьяница.

— Пьяниц мы не берем на борт.

— А как же Питерс?

— Мы его не брали. Его нам дали. У него тоже есть свои проблемы.

— Бутылка виски — вот его проблемы, — сказал Уилли. — И не успеем оглянуться, как его чертовы проблемы станут нашими.

— Хватит о нем, — оборвал его Томас Хадсон. — Что еще тебя грызет?

— Ничего конкретного.

— И все-таки?

— Ну, я наполовину чокнутый, ты наполовину чокнутый, и вся наша команда — наполовину святые, наполовину сорвиголовы.

— Наполовину святой, наполовину сорвиголова — не так уж и плохо.

— Верно. Это замечательно. Но я все-таки привык к большему порядку.

— Послушай, Уилли, ничего серьезного с тобой не происходит. Просто на тебя так действует солнце, да и пить тебе сейчас не стоит.

— Я тоже так считаю, — согласился Уилли. — Я не специально ерепенюсь, Том. Скажи, ты когда-нибудь свихивался по-настоящему?

— Нет. До этого пока не доходило.

— Поганое это дело, — сказал Уилли. — И сколько бы оно ни длилось — это всегда долго. А пить я брошу.

— Совсем бросать не обязательно. Пей понемногу, как раньше.

— Я пил, чтобы отогнать от себя это состояние.

— Пьешь всегда для чего-то.

— Точно. Но это не был розыгрыш. Ведь ты не думаешь, что я стал бы тебя обманывать, Том?

— Все мы обманываем. Но я не думаю, что ты это делал намеренно.

— Ладно, иди к себе на мостик, — сказал Уилли. — Я ведь вижу, как ты все время поглядываешь на воду, словно это девушка, которая может от тебя уйти. Я больше не буду ничего пить, кроме разве морской воды, и стану помогать Аре ломать все на куски и собирать снова.

— Не пей, Уилли.

— Сказал не буду, значит, не буду.

— Верю.

— Том, можно задать тебе один вопрос?

— Сколько хочешь.

— Тебе очень тяжело?

— Пожалуй, очень.

— Ты хоть спишь?

— Не так, чтоб много.

— А прошлую ночь спал?

— Спал.

— Это потому, что ходил по берегу, — сказал Уилли. — Ладно, ступай наверх и забудь про меня. А я буду помогать Аре.

В поисках следов, оставленных немцами, они обследовали берег в Пуэрто-Коко и на шлюпке проехали мимо мангровых зарослей. Там и в самом деле были места, где могла бы укрыться шхуна. Но они ничего не обнаружили, к тому же шквалистый ветер с проливным дождем начался раньше, чем предполагали, а при взгляде на море казалось, что оно ходит ходуном, выбрасывая вверх белые, бурлящие струи.

Томас Хадсон успел обойти всю отмель, а потом, обогнув лагуну, прошел в глубь острова. Он обнаружил место, куда слетаются при приливе фламинго, видел много ибисов — «коко» на испанском, давших острову его название, и парочку розовых колпиц, рывшихся на берегу в глине. На фоне сероватой глины ярко-розовая окраска и изящные, быстрые, порывистые движения делали их особенно красивыми, портила все только вызванная постоянным голодом безликость, свойственная некоторым болотным птицам. Долго наблюдать за ними Томас Хадсон не мог: ему хотелось проверить — вдруг люди, за которыми он охотится, оставили шхуну в мангровых зарослях, а сами, спасаясь от москитов, разбили лагерь выше.

Он ничего не нашел, кроме места, где прежде обжигали уголь, вернулся на берег и уже сидел в шлюпке, когда налетел первый порыв шквального ветра.

Ара любил управлять шлюпкой в дождь с сильным ветром. Томасу Хадсону он сказал, что поиски остальных тоже не увенчались успехом. Все уже были на катере, кроме Уилли, тот отправился в глубь острова, за мангровую рощу.

— А ты что-нибудь нащупал? — спросил Ара.

— Ничего.

— Этот дождь охладит пыл Уилли. Отвезу тебя на катер и поеду за ним. Как думаешь, Том, где они?

— В Гильермо. Я бы туда отправился.

— И я. Уилли тоже так считает.

— Как он сейчас?

— Старается изо всех сил. Ты ведь его знаешь.

— Да, — сказал Томас Хадсон. Они подошли к катеру, и Хадсон взобрался на борт. Ара развернул шлюпку и мгновенно скрылся за белой завесой шквала, а наблюдавший за ним Томас Хадсон попросил принести ему полотенце и досуха вытерся на корме.

— Может, выпьешь чего-нибудь, Том? Ты же насквозь промок, — сказал Генри.

— Хорошо бы.

— Хочешь рому?

— Отлично, — сказал Томас Хадсон. Он спустился вниз за свитером и шортами и увидел, что все довольны и веселы.

— Мы все глотнули неразбавленного рому, — сказал Генри, подавая ему до половины налитый стакан. — Ведь если быстро принять меры, никто не простудится, правда?

— Привет, Том, — сказал Питерс. — Присоединишься к нашей группе любителей здорового питья?

— Когда ты проснулся? — спросил его Томас Хадсон.

— Когда услышал бульканье.

— Как-нибудь сам побулькаю ночью, вот и посмотрим, проснешься ты или нет.

— Не стоит труда, Том. Уилли проделывает это каждую ночь.

Томас Хадсон решил было не пить ром. Но все его пили, излучая радость и довольство, несмотря на предстоящие невеселые дела, и он подумал, что не присоединиться к пьющим будет попахивать гордыней и ханжеством. Кроме того, ему самому этого хотелось.

— Давай поделимся, — сказал он Питерсу. — Ты единственный сукин сын, который спит в наушниках лучше, чем без них.

— Тут и делить нечего, — сказал Питерс, позволив себе нарушить служебную дисциплину. — Не хватит ни тебе, ни мне.

— Тогда наливай себе сам. Я этот чертов напиток люблю не меньше тебя.