Остальные наблюдали за ними, и Томас Хадсон видел, как ходят желваки у Генри.

— Пей, — сказал Томас Хадсон. — И смотри как следует управляй сегодня ночью своими загадочными механизмами. Ради себя и всех нас.

— Ради всех нас, — повторил Питерс. — Кто у нас на катере настоящий труженик?

— Ара, — сказал Томас Хадсон и, оглядев всех, сделал первый глоток. — И все остальные, мать их, не хуже.

— Твое здоровье, Том, — провозгласил Питерс.

— Твое здоровье, — произнес в ответ Томас Хадсон и тут же почувствовал, что тост прозвучал холодно и сухо. — За короля наушников, — сказал он, чтобы как-то поправить дело, и добавил: — За само бульканье. — Вот так и надо было начать.

— За моего командира, — сказал Питерс, явно перебарщивая.

— Можешь формулировать как хочешь. В уставе это не обговорено. Но это можно исправить. Повтори еще раз.

— Твое здоровье, Том.

— Спасибо, — сказал Томас Хадсон. — Но я буду последним сукиным сыном, если выпью за тебя, пока ты не приведешь свою аппаратуру в порядок.

Питерс посмотрел на Хадсона, и в его лице и тщедушном теле появилось нечто, говорившее, что он отслужил три срока за дело, в которое верил, а потом, как Уилли, сменил его на что-то другое, и он почти автоматически произнес: «Да, сэр».

— Твое здоровье, — сказал Томас Хадсон. — И разберись там получше со своими таинственными штучками.

— Хорошо, Том, — произнес Питерс искренне, без всяких уверток.

Пожалуй, этого достаточно, подумал Томас Хадсон. Поставлю на этом точку и вернусь на корму ждать появления другого трудного ребенка. Я никогда не относился к Питерсу так, как остальные, хотя не хуже всех знаю его недостатки. Но в нем что-то есть. Это как ложь, в которой можно зайти так далеко, что уже недолго и до правды. Питерс неважно справляется с нашей аппаратурой, но, возможно, ему доступно нечто более серьезное.

Уилли такой же, подумал он. Они друг друга стоят. Однако пора бы шлюпке вернуться.

В струях дождя и пенистых, взбитых порывистым ветром волнах показалась шлюпка. Оба моряка, промокшие до нитки, поднялись на борт. В свои непромокаемые плащи они завернули автоматы.

— Салют, Том, — сказал Уилли. — Мокрый зад и пустое брюхо — вот и все, с чем мы вернулись.

— Возьми наших «деток», — сказал Ара, протягивая завернутые автоматы.

— Значит, ничего?

— Больше, чем ничего, — ответил Уилли. С него лило на корму, и Томас Хадсон попросил Хиля принести два полотенца.

Ара подтянул шлюпку и выбрался сам.

— Ничего, ничего и еще раз ничего, — сказал он. — Том, засчитаешь нам за дождь сверхурочные?

— Надо сначала почистить оружие, — поправил его Уилли.

— Сначала нужно обсохнуть, — сказал Ара. — Я весь вымок. То никак не мог дождя дождаться, то промок так, что даже на заднице гусиная кожа.

— Знаешь, Том, — сказал Уилли, — а ведь эти подонки, если только у них духу хватит, могут плыть под зарифленными парусами.

— Я тоже об этом подумал.

— Днем, в штиль, они где-то укрываются, а в шквал снимаются с места.

— Как думаешь, где они могут быть?

— Гильермо они вряд ли прошли. А впрочем, кто их знает.

— На рассвете снимемся с якоря и завтра же у Гильермо разделаемся с ними.

— Может, разделаемся, а может, они ускользнут.

— И такое возможно.

— Какого черта у нас нет радара?

— А какая от него была бы сейчас польза? Что ты в этом понимаешь, Уилли?

— Ладно, молчу, — сказал Уилли. — Извини, Том. Но выслеживать с УВЧ шхуну, где нет радио…

— Понимаю, — ответил Томас Хадсон. — Ты предлагаешь вести преследование лучше, чем мы это сейчас делаем?

— Да, лучше. Это нормальное желание?

— Вполне.

— Я хочу добраться до этих мерзавцев и перестрелять их всех.

— И чего ты добьешься?

— Ты что, не помнишь, какую резню они учинили?

— Хватит твердить одно и то же, Уилли. И распускать нюни не к лицу такому морскому волку, как ты.

— Ладно. Мне просто не терпится их прикончить. Хоть это нормально?

— Во всяком случае, лучше, чем причитать о резне. И помни — мне нужны пленные с подлодки, которая проводила операции в этих водах.

— Последний пленный не много рассказал.

— Да. Но в его положении и ты бы молчал.

— Ладно уж, — сказал Уилли. — Можно мне промочить горло на законных основаниях?

— Почему нет? Надень сухие шорты и рубашку и ни к кому не приставай.

— Так уж и ни к кому?

— Пора бы тебе повзрослеть, — сказал Томас Хадсон.

— Да пошел ты к черту, — с довольной улыбкой произнес Уилли.

— Вот таким ты мне нравишься, — сказал Томас Хадсон. — Не выходи из образа.

Всю ночь сверкали молнии, гремел гром, и дождь лил, не переставая, до трех утра. Питерс ничего не поймал по радио, и все спали в духоте и сырости, пока дождь не закончился, не налетели мошки и не перебудили их всех. Томас Хадсон побрызгал вниз «Флитом», оттуда донесся кашель, но возня и хлопки стали меньше.

Питерса он обрызгал изрядно, тот потряс головой в наушниках и тихо сказал: «Я стараюсь как могу, Том, но ничего не могу поймать».

Томас Хадсон посветил фонариком на барометр, стрелка ползла вверх. Значит, у фрицев будет попутный ветер, подумал он. Что ж, им жаловаться не на что — опять повезло. Надо это обдумать.

Томас Хадсон вернулся на корму и обрызгал «Флитом» всю каюту, стараясь не разбудить спящих.

Сидя на корме, он всматривался в светлеющую ночь и время от времени опрыскивал себя «Флитом». У них было мало репеллентов, но много «Флита». От него жгло потную кожу, и все-таки это было лучше мошек. От москитов они отличались тем, что подлетали беззвучно, а зуд начинался сразу после укуса. Места укусов распухали, достигая размеров небольшой горошины. Кое-где на побережье и на островах мошки были особенно злые. Во всяком случае, их укусы были гораздо болезненнее. Возможно, подумал он, все зависит от состояния нашей кожи — насколько она загорелая и грубая. Интересно, как их выносят местные жители, подумал он. Надо быть очень терпеливым, чтобы жить здесь, на побережье и на Багамских островах, когда не дуют пассаты.

Томас Хадсон сидел на корме — наблюдал и прислушивался. Высоко в небе летели два самолета, он слушал рев моторов, пока они не стихли.

Могучие бомбардировщики летят в Камагуэй и дальше в Африку или куда-то еще и не имеют к нам никакого отношения. Что ж, подумал он, хоть мошки их не донимают. И меня сейчас не донимают. Да пошли они к черту. Скорей бы рассвело, и поскорей выбраться отсюда. Благодаря Уилли мы знаем весь путь до конца мыса, а дальше я пойду по протоке, держась недалеко от берега. Там есть одно опасное место, но при утреннем свете я разгляжу его даже в штиль. А там и до Гильермо рукой подать.

На рассвете они уже были в пути, и Хиль — самый зоркий — осматривал в двенадцатикратный бинокль зеленую береговую линию. На таком близком расстоянии он мог увидеть даже сломанную ветку на мангровом дереве. Томас Хадсон стоял у штурвала. Генри наблюдал за морем. Уилли стоял за Хилем.

— Тут их уже нет, — сказал Уилли.

— Но проверить надо, — возразил Ара. Он стоял рядом с Генри.

— А кто спорит, — сказал Уилли. — Я просто так заметил.

— Где этот чертов патруль из Кайо Франсес, который курсирует по утрам?

— Они, кажется, по воскресеньям не патрулируют, — предположил Уилли. — Наверное, сегодня воскресенье.

— Будет бриз, — сказал Ара. — Взгляните на небо — перистые облака.

— Я одного боюсь, — сказал Томас Хадсон. — Что, если они прошли протокой у Гильермо?

— Это мы проверим.

— Давайте поспешим туда, — сказал Уилли. — А то у меня уже нервы сдают.

— Оно и видно, — сказал Генри.

Уилли посмотрел на него и сплюнул через борт.

— Спасибо, Генри, — укоризненно произнес он. — Я и хотел, чтоб было видно.

— Кончайте, вы, — осадил их Томас Хадсон. — Видите там справа по борту коралловый выступ, еле видный из воды? Надо не напороться на него. А по другую сторону, джентльмены, лежит Гильермо. Поглядите, какой он зеленый — прямо страна обетованная.