В журнале «Ньюсуик» приводились те же сведения. Однако, когда Томас Хадсон читал короткую заметку, у него было странное ощущение, что писавший ее человек пожалел погибших мальчиков.

Он смешал себе еще одну порцию спиртного, подумав, что ничто так хорошо не сочетается с виски, как «перье», а потом прочел полностью «Тайм» и «Ньюсуик». И что ее понесло в Биарриц, подумал он. Могла бы поехать в Сен-Жан-де-Люс.

И тогда он понял, что виски уже немного помогло.

Прекрати нытье, сказал он себе. Помни, какими они были, а об остальном не думай. Раньше или позже тебе придется это сделать.

Читай дальше, приказал он себе. В этот момент пароход отчалил от берега. Он двигался очень медленно, и Томас Хадсон даже не поднялся, чтобы посмотреть в иллюминатор. Он сидел в удобном кресле, просматривал кипу газет и журналов и пил виски с «перье».

Нет у тебя никаких проблем, сказал он себе. Ты отрешился от них, и они исчезли. Нельзя было так сильно их любить. Нельзя было так сильно любить этих мальчиков и их мать. Слушай, что говорит тебе виски. Вот оно — решение всех наших проблем. Этот мудрейший алхимик за мгновение превращает мучительное золото души в дерьмо. Нет, не так. Золото нашей души в дерьмо превращает.

Интересно, подумал он, как там сложилось у Роджера с девушкой? Где сейчас Томми, выяснит банк. А где я — мне и самому известно. Сижу здесь с бутылкой шотландского виски. Завтра я хорошенько пропотею в гимнастическом зале. Посижу в парилке. Покручу велосипед, который никуда не едет, и посижу на механической лошадке. Вот что мне нужно. Основательно потрястись на механической лошадке. И еще массаж. А потом с кем-нибудь в баре поговорю о том о сем. Осталось шесть дней. Шесть дней можно выдержать.

Этой ночью он заснул, а когда в темноте проснулся, то услышал, как пароход рассекает море, и впервые ощутил морской запах. В первый момент он подумал, что находится в своем доме на острове и его разбудил плохой сон. Потом он понял, что это не сон, и ощутил неприятный запах смазки по краям открытого иллюминатора. Включив свет, он выпил минералки. Его мучила жажда.

На столе стоял поднос с сандвичами и фруктами, принесенный вечером стюардом, а в ведерке с «перье» еще оставался лед.

Он знал, что надо что-то съесть, и взглянул на стенные часы. На них было двадцать минут четвертого. Свежий морской воздух проникал в каюту. Томас Хадсон съел сандвич и два яблока, а потом взял немного льда из ведерка и приготовил себе питье. От вчерашней бутылки виски почти ничего не осталось, но у него была еще одна, и сейчас в прохладе раннего утра он сидел в удобном кресле, пил и читал «Нью-Йоркер». Оказалось, что он уже мог его читать, и пить на рассвете тоже было приятно.

Последние годы он неукоснительно соблюдал правило: не пить по ночам и не пить до конца работы, за исключением нерабочих дней. Но сейчас, проснувшись ночью, он испытал радость от нарушения этого правила. Впервые после получения радиограммы он испытал чисто животную радость или способность получать радость.

Хороший журнал «Нью-Йоркер», подумал он. Это именно тот журнал, который можно читать на четвертый день после того, как что-то случилось. Ни на первый, ни на второй, ни на третий. Но на четвертый можно. Это полезно знать. После «Нью-Йоркера» он стал читать «Ринг», а потом все стоящее в «Атлантик мансли» и кое-что из нестоящего. После третьего стакана он принялся за «Харперс». Вот видишь, сказал он себе, оказывается, жить можно.

После того как все ушли, Томас Хадсон лежал на циновке, прислушиваясь к шуму ветра. С северо-запада надвигался шторм, и он расстелил на полу одеяла, подпер подушки спинкой кресла, которое прислонил к ножке стола, и, надев кепку с длинным козырьком, чтобы в глаза не бил яркий свет от лампы на столе, стал просматривать корреспонденцию. Кот лежал у него на груди, и Томас Хадсон, укрыв легким одеялом их обоих, распечатывал и читал письма, время от времени отхлебывая виски с водой из стоявшего на полу стакана. При необходимости рука сама находила его.

Кот мурлыкал, но беззвучно, и Томас Хадсон не слышал мурлыканья, зато ощущал его пальцем руки, почесывающей кошачью шейку. В другой руке он держал письмо.

— У тебя будто микрофон в горле, Бойз, — сказал он. — Ты любишь меня?

Кот мягко месил его грудь лапами, чуть зацепляя когтями шерсть толстого синего свитера, и Томас Хадсон чувствовал под руками доверчиво растянутое тело кота и его беззвучное мурлыканье.

— Стерва она, Бойз, — сказал он коту и развернул следующее письмо.

Кот просунул голову ему под подбородок и потерся о него.

— Я ж тебя оцарапаю, Бойз, — сказал мужчина и провел по голове кота щетиной. — Женщины ужасно этого не любят. Жаль, что ты не пьешь, Бой. Все остальное ты умеешь.

Изначально кота назвали в честь крейсера «Бойз», но Томас Хадсон уже давно звал его для краткости просто Бой.

Второе письмо он оставил без комментариев, потянулся за стаканом и сделал глоток.

— Что-то у нас с тобой ничего не получается. Вот что, Бой, ты давай читай письма, а я разлягусь на тебе и стану мурлыкать. Как, идет?

Кот потянулся, чтобы потереться о мужской подбородок, а Томас Хадсон в ответ потерся колючим подбородком у кота между ушами и дальше — по затылку и между лопатками, распечатывая тем временем третье письмо.

— Ты беспокоился о нас, Бойз, когда поднялся ветер? — спросил он. — Видел бы ты, как нас внесло в гавань, когда волны уже перехлестывали через Морро. Ты бы насмерть перепугался, Бой. Мы болтались в этой проклятой, огромной, разбушевавшейся стихии, словно доска для серфинга.

Разомлевший кот лежал и ровно дышал в такт с дыханием человека. Большой кот, длинный и любящий, подумал Томас Хадсон, но исхудавший от усердной ночной охоты.

— Хорошо ли тебе жилось без меня, Бой? — Томас Хадсон отложил письмо и стал гладить кота под одеялом. — Много наловил? — Кот перекатился на бок, подставив живот, как делал в то время, когда был еще котенком беззаботным и счастливым. Мужчина обнял и плотно прижал к груди большого кота, лежащего на боку с головой под колючим мужским подбородком. Но кот высвободился из тесных объятий, повернулся и распластался на груди мужчины, запустив когти в его свитер. Мурлыкать он перестал.

— Извини, Бой, — сказал Томас Хадсон. — Сожалею, но мне нужно дочитать это чертово письмо. Тут уж ничего не поделаешь. Или ты знаешь, что делать?

Кот лежал на нем тяжелым, молчаливым безысходным грузом. Мужчина погладил его и взялся за письмо.

— Не бери в голову, Бой, — сказал он. — Другого выхода нет. Если я его найду, сообщу тебе.

К тому времени, как Томас Хадсон дочитал третье, самое длинное письмо, большой черно-белый кот спал. Он спал в позе сфинкса, только голову положил на грудь мужчины.

Все складывается на редкость хорошо, думал Томас Хадсон. Надо было бы раздеться, принять ванну, лечь в чистую постель, но горячей воды нет, и в кровать я не лягу. Здесь все ходуном ходит. Я просто свалюсь с кровати. Но и здесь вряд ли усну с такой тяжестью на груди.

— Бой, — позвал он, — придется тебя снять, чтобы я мог лечь на бок.

Он поднял тяжелое, расслабленное тело кота, которое на мгновение ожило в его руках, а после вновь обмякло, и положил рядом с собой, повернувшись на правый бок. Кот теперь растянулся у него за спиной. Пока кота перекладывали, он был недоволен, но теперь опять погрузился в сон, прижавшись к хозяину. Томас Хадсон взял письма и перечитал их во второй раз. Газеты он решил не читать и, потянувшись, выключил свет и лежал на боку, чувствуя у ягодиц тепло кошачьего тела. Обхватив руками одну подушку, он положил голову на другую и так лежал. Ветер только крепчал, и пол покачивался, словно корабельный мостик. Перед возвращением он провел на таком мостике девятнадцать часов подряд.

Заснуть никак не получалось. Глаза у него так устали, что он не хотел ни включать свет, ни читать, просто лежал и ждал утра. Сквозь одеяла он чувствовал подогнанную под размеры комнаты циновку, которую привез на крейсере с Самоа за шесть месяцев до Перл-Харбора. Циновка застилала весь покрытый плиткой пол, но там, где стеклянная дверь вела в патио, циновка изогнулась и сморщилась от движений двери, и Томас Хадсон чувствовал, как ветер, проникая под дверь, вздымает и треплет циновку. Северо-западный ветер будет дуть по меньшей мере еще один день, думал он, затем переместится к северу и успокоится на северо-востоке. Так происходило зимой из года в год. Впрочем, на северо-востоке он мог задержаться на несколько дней и дуть очень сильно, пока не перейдет в brisa[27]. И пока он будет с бешеной скоростью нестись в направлении Гольфстрима при неспокойном море, ни одна немецкая подводная лодка не осмелится всплыть. Значит, он проведет на берегу не меньше четырех дней. А уж потом они непременно поднимутся.