Но вот наступил день, когда старенький гидроплан Сикорского, описав круг над домом, приводнился в бухте, и троих мальчиков подвезли к нему на шлюпке. В другой шлюпке Джозеф вез багаж.

— До свидания, папа, — сказал Том-младший. — Лето было что надо.

— До свидания, папа, — сказал Дэвид. — Все было чудесно. Ни о чем не беспокойся. Ничего с нами не случится.

— До свидания, папа, — сказал Эндрю. — Спасибо за самое прекрасное лето и за путешествие в Париж.

Они взобрались по трапу на гидроплан, помахали оттуда стоявшей на пристани Одри и крикнули: «До свидания! До свидания, Одри!»

Роджер помог им забраться, и они сказали: «До свидания, мистер Дэвис! До свидания, папа!» А затем очень громко, чтобы прощальные слова долетели до пристани: «До свидания, Одри!»

Но вот дверь гидроплана закрыли и задраили, лица мальчиков прильнули к стеклу иллюминаторов, но тут живые изображения захлестнула вода — заработал мотор гидроплана, и этот звук напоминал дребезжание старых кофейных мельниц. Томас Хадсон отпрянул от обдавших его водных брызг, а допотопный, уродливый гидроплан вырулил на старт, поднялся в воздух при легком бризе и, описав круг, этот безобразный и медлительный перевозчик взял курс через залив.

Томас Хадсон знал, что Роджер и Одри тоже собираются покинуть остров, а так как рейсовый пароход ожидался на следующий день, спросил у друга, когда они уезжают.

— Завтра, старик, — ответил Роджер.

— С Уилсоном?

— Да. Я попросил его забрать нас.

— Я просто хотел знать, сколько мне всего заказывать.

На следующий день уехали и они. Томас Хадсон на прощание поцеловал девушку, и она тоже его поцеловала. Она плакала, когда уезжали мальчики, плакала и теперь, крепко прижавшись к нему.

— Берегите его и себя тоже берегите.

— Постараюсь. Вы были очень добры к нам, Том.

— Чепуха.

— Я тебе напишу, — сказал Роджер. — У тебя есть ко мне поручения?

— Живите в свое удовольствие. И дай мне знать, как все сложится.

— Обязательно. И Одри тоже напишет.

Они уехали, а Томас Хадсон по дороге домой зашел к Бобби.

— Теперь вам будет чертовски одиноко, — сказал Бобби.

— Вот именно, — ответил Томас Хадсон. — Чертовски одиноко.

После отъезда мальчиков Томас Хадсон затосковал. Он внушал себе, что тоска по сыновьям — естественное чувство, и продолжал работать. Конец твоего существования приходит не так, как воображал его мистер Бобби в придуманных картинах. Его приносит рассыльный из местного почтового отделения, который вручает тебе радиограмму и говорит: «Пожалуйста, распишитесь вот тут, на корешке. Мы очень сожалеем, мистер Том».

Он дал мальчишке шиллинг, но тот посмотрел на монету и положил ее на стол.

— Не надо мне чаевых, мистер Том, — сказал рассыльный и ушел.

Томас Хадсон прочитал радиограмму, положил в карман, вышел на веранду с видом на море и сел в кресло. Потом достал ее и перечитал: «ВАШИ СЫНОВЬЯ ДЭВИД И ЭНДРЮ ПОГИБЛИ ВМЕСТЕ С МАТЕРЬЮ В АВТОКАТАСТРОФЕ ВБЛИЗИ БИАРРИЦА. ДО ВАШЕГО ПРИЕЗДА ВСЕ ХЛОПОТЫ БЕРЕМ НА СЕБЯ. ПРИМИТЕ НАШИ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ». Отправителем радиограммы было Парижское отделение Нью-Йоркского банка.

Пришел Эдди. Он узнал о несчастье от Джозефа, а тому все рассказал мальчишка из радиорубки.

Эдди сел рядом и сказал:

— Черт! Как такое могло случиться, Том?

— Не знаю, — ответил Томас Хадсон. — Наверное, они во что-то врезались, или кто-то врезался в них.

— Уверен, не Дэви был за рулем, — сказал Эдди.

— Я тоже так думаю. Но теперь это не важно.

Томас Хадсон смотрел на синюю гладь моря и на темно-синюю полосу Гольфстрима вдали. Солнце садилось, скоро оно скроется за облаками.

— Думаете, правила мать?

— Может быть. Или шофер. Какая разница?

— А Энди мог вести машину?

— Мог. Мать ему разрешает.

— Он бывает излишне самоуверенным, — сказал Эдди.

— Был, — поправил Томас Хадсон. — Теперь он вряд ли самоуверенный.

Солнце уже садилось в облака.

— Надо послать радиограмму Уилкинсону, чтобы он прилетел сюда пораньше и еще забронировал место на рейс до Нью-Йорка.

— А что делать мне, пока вас не будет?

— Просто присматривай за всем. Чеки на каждый месяц я оставлю. Если начнутся ураганы, найми людей, чтобы помогли тебе с катером и домом.

— Все будет сделано, — сказал Эдди. — Хотя теперь мне на все наплевать.

— Мне тоже, — отозвался Томас Хадсон.

— У нас есть Том-младший.

— Пока есть, — сказал Томас Хадсон и впервые осознал бесконечную перспективу будущего одиночества.

— Вы справитесь, — сказал Эдди.

— Конечно. А когда было иначе?

— Можете пожить немного в Париже, потом поехать в дом на Кубе, хорошо бы Том-младший сопровождал вас. Там вам хорошо работается, и будет какая-то перемена.

— Конечно, — сказал Томас Хадсон.

— Путешествия тоже пойдут вам на пользу. Будете плавать на больших пароходах — мне всегда хотелось на таких поплавать. Выбирайте разные пароходы, и пусть они возят вас по всему свету.

— Конечно.

— Вот черт! — сказал Эдди. — Почему, мать твою, нашего Дэви убило?

— Хватит об этом, Эдди, — оборвал его Томас Хадсон. — Этого нам знать не дано.

— Эх, пропади все пропадом! — сказал Эдди и сдвинул шляпу на затылок.

— Будь что будет, — сказал Томас Хадсон, понимая, что у него пропал всякий интерес к будущему.

Пересекая океан на «Ile de France», Томас Хадсон на собственной шкуре испытал, что ад не обязательно таков, каким его изобразил Данте или какой-нибудь другой великий художник, обращавшийся к этой теме. Ад мог быть комфортабельным, приятным, хорошо знакомым пароходом, который вез тебя в страну, куда ты всегда ехал с радостным предчувствием. Кругов в этом аду было много, и не все из них описал великий флорентийский эгоцентрик. Он сел на пароход одним из первых, считая (теперь он это знал наверняка), что обретет на нем убежище от городских знакомых, которые заговорят с ним о случившемся. Он думал, что на пароходе сумеет прийти к какому-то соглашению со своим горем, еще не зная тогда, что с горем не договоришься. Исцелит его только смерть, все остальное может лишь на время притупить это горе. Считается, что время тоже лечит. Однако вряд ли настоящее горе может исцелить что-то, кроме смерти.

Одной из вещей, способной временно притупить горе, притупив одновременно и все остальные чувства, был алкоголь, работа тоже могла на время отвлечь от горьких мыслей. Томас Хадсон знал о существовании этих двух средств. Но он также знал, что пьянство разрушает способность хорошо работать, а работа так долго лежала в основе его жизни, что он никак не мог с ней расстаться.

Но сейчас, зная, что несколько дней не сможет работать, он решил пить, читать и усилить физические нагрузки до такой степени, чтобы к вечеру валиться с ног от усталости и засыпать мертвым сном. Он спал в самолете. Но в Нью-Йорке спать не мог.

Теперь Томас Хадсон сидел в своей отдельной каюте с гостиной, носильщики внесли его багаж и большую пачку купленных им газет и журналов. Он решил, что проще всего начать с них. Билет он отдал стюарду и попросил принести бутылку минералки и лед. Когда все это принесли, он достал из чемодана бутылку шотландского виски, откупорил ее и приготовил себе питье. Потом разрезал бечевку на пачке журналов и газет и выложил их на стол. По сравнению с прессой, поступавшей на остров, журналы выглядели девственно-чистыми. Томас Хадсон взял «Нью-Йоркер». На острове он читал его перед сном и уже давно не держал в руках номера не смятого и к тому же вышедшего на той же неделе. Сидя в глубоком, удобном кресле, он пил виски и понимал, что нельзя читать «Нью-Йоркер», если люди, которых ты любил, совсем недавно умерли. Он взял в руки «Тайм» и смог его читать, включая раздел «Некрологи», где сообщалось о гибели двух мальчиков с указанием их возраста, а также возраста матери, не совсем точного, ее семейного положения и развода с ним в 1933 году.