— Неужели ты все это помнишь? Ведь ты был совсем маленьким мальчиком.

— Я помню все мосты на Сене от Сюрена до Шарантона, — сказал Томми.

— Не может быть!

— Я не перечислю их названия, но они у меня все в голове.

— Не могу поверить, что ты их помнишь. К тому же в некоторых местах река уродлива и многие мосты тоже.

— Знаю. Но я жил в Париже еще долго после того, как увидел вас, и мы с папой исходили чуть ли не все берега. Видели и уродливые места, и очень красивые, и мы с друзьями удили там рыбу.

— Ты правда ловил рыбу в Сене?

— Правда.

— И папа тоже?

— Только изредка. Обычно он рыбачил где-то в окрестностях Шарантона. Но он любил пройтись после окончания работы, и мы много ходили пешком, пока я не уставал так, что еле держался на ногах, и тогда мы возвращались на автобусе. А когда у нас стало больше денег, брали такси или экипаж.

— Наверное, у вас водились деньги, когда мы ездили на скачки.

— Думаю, так и было, — согласился Томми. — Но точно не помню. Иногда у нас были деньги, а иногда не было.

— А у нас деньги были всегда, — сказала Одри. — Мама выходила замуж только за мужчин с большими деньгами.

— Так вы богаты, Одри? — спросил Томми.

— Нет, — сказала девушка. — Отец, женившись на матери, растратил свои деньги, и ни один из отчимов меня не обеспечил.

— Вам не нужны деньги, — сказал ей Эндрю.

— А почему бы вам не жить с нами? — предложил Том-младший. — Вам у нас будет хорошо.

— Звучит заманчиво. Но мне надо самой зарабатывать на жизнь.

— Мы едем отсюда в Париж, — сказал Эндрю. — Поедемте с нами. Вот будет замечательно. Мы с вами вдвоем обойдем все арондисманы.

— Надо будет подумать, — сказала девушка.

— Хотите, я приготовлю вам коктейль, и он поможет вам принять решение, — предложил Дэвид. — В книгах мистера Дэвиса всегда поступают именно так.

— Думаете одурманить меня алкоголем?

— Известный прием торговцев живым товаром, — сказал Том-младший. — Они и глазом моргнуть не успеют, а уже — в Буэнос-Айресе.

— Должно быть, их накачивают чем-то очень крепким, — сказал Дэвид. — Путешествие не из близких.

— Нет ничего крепче коктейля с мартини, который готовит мистер Дэвис, — заметил Эндрю. — Приготовьте Одри этот коктейль, пожалуйста, мистер Дэвис. Хотите, Одри?

— Пожалуй, если не слишком долго ждать ленча.

Роджер поднялся, чтобы заняться напитками, а Том-младший подошел и сел рядом с девушкой. Эндрю расположился у ее ног.

— Лучше вам не пить этот коктейль, Одри, — сказал Том-младший. — Стоит только начать. Помните: ce n’est que le premier pas qui compte[26].

На верхней террасе Томас Хадсон продолжал работать. Он невольно слышал их разговор, но ни разу с тех пор, как все вернулись с моря, не посмотрел вниз. Ему было нелегко под добровольно возложенным панцирем работы, но он думал: если я не буду работать сейчас, эта защита может уйти. Потом пришла мысль, что, когда все уедут, у него будет достаточно времени для работы. Но нет, прекращать работу нельзя, иначе может рухнуть та система безопасности, которую он создал работой. Я сделаю столько, сколько сделал бы, если бы их не было рядом, сказал он себе. Потом приберу все и сойду вниз, и к черту мысли о Рэйберне, о прошлом и обо всем прочем. Но, работая, он чувствовал, как одиночество уже прокрадывается в его сердце. На следующей неделе мальчики уедут. Работай, приказал он себе. Не изменяй своим привычкам, потому что скоро они тебе понадобятся.

Мысли о работе не отпускали его и после того, как он спустился вниз, поздоровался с девушкой и тут же отвел от нее глаза. Потом снова посмотрел на нее.

— Я случайно услышал ваш разговор, — сказал Томас Хадсон. — Можно даже сказать, подслушал. Рад, что мы, оказывается, старые друзья.

— Я тоже этому рада. А вы меня правда не узнали?

— Как знать, — неопределенно ответил он. — Ну, пора перекусить. Вы обсохли, Одри?

— Я приму душ и переоденусь, — сказала девушка. — Блузка и юбка у меня с собой.

— Передай Джозефу и Эдди, что мы готовы, — сказал Томас Хадсон Тому-младшему. — Одри, идемте, я покажу вам, где душ.

Роджер ушел в дом.

— Я решила, что не стоит притворяться и проникать в дом обманом, — объяснила Одри.

— Вы и не притворялись.

— Как вы думаете, могу я ему помочь?

— Возможно. Чтобы спасти душу, ему нужно много работать. Я не большой специалист в проблемах души, но свою он потерял, когда приехал на побережье.

— Но ведь сейчас он пишет новый роман. Говорят, выдающийся.

— Кто говорит?

— Я читала об этом. Кажется, в статье Холли Никербокера.

— О-о, — сказал Томас Хадсон. — Тогда, наверное, так и есть.

— Вы действительно думаете, что я могу ему помочь?

— Попробуйте.

— Но есть некоторые сложности.

— Они всегда есть.

— Рассказать вам какие?

— Не стоит, — сказал Томас Хадсон. — Лучше оденьтесь, причешитесь и присоединяйтесь к нам. А то за это время он может встретить другую женщину.

— А вы изменились. Раньше вы казались мне самым добрым человеком на свете.

— Жаль, если это так. Но я рад видеть вас, Одри.

— Мы по-прежнему друзья?

— Конечно, — ответил он. — Одевайтесь, приводите себя в порядок и поднимайтесь к нам.

Томас Хадсон отвернулся, а девушка вошла в душевую. Он не мог разобраться в своих чувствах. Но летняя радость куда-то уплывала, как во время смены течений в проливе, ведущем в океан, начинается отлив. Он посмотрел на море, на береговую линию и увидел, что течение уже изменилось и на обнажившемся мокром песке деловито хлопочут ржанки. Откатываясь от берега, волны уменьшались. Томас Хадсон окинул берег долгим взглядом и вошел в дом.

Последние несколько дней прошли великолепно. Все было не хуже, чем раньше, и предотъездная грусть тоже исчезла. Яхта отчалила, а Одри сняла комнату над баром «Понсе-де-Леон», но жила она у них, спала на закрытой веранде в дальнем конце дома и пользовалась гостевой комнатой.

О влюбленности в Роджера она больше не заговаривала. А Роджер сказал Томасу Хадсону о ней только то, что «она замужем за каким-то сукиным сыном».

— Неужели ты думал, что она будет ждать тебя всю жизнь?

— И все-таки он сукин сын.

— Разве не все они такие? Подожди, ты еще найдешь в нем привлекательные стороны.

— Он богат.

— Вот тебе и привлекательная сторона, — сказал Томас Хадсон. — Такие девушки всегда выходят замуж за сукиных сынов, и у тех всегда обнаруживаются какие-нибудь привлекательные черты.

— Ладно. Не будем об этом, — сказал Роджер.

— Так ты собираешься работать над книгой?

— Непременно. Этого она и хочет.

— Так это связано только с ее желанием?

— Не придирайся, Том, — сказал Роджер.

— Хочешь пожить у меня на Кубе? Правда, там всего лишь хибарка, но зато никто не будет мешать.

— Спасибо. Но я хочу поехать на Запад.

— В Калифорнию?

— Нет. Не в Калифорнию. А не мог бы я немного пожить у тебя на ранчо?

— Там у меня остался только домик в дальнем конце пляжа. Остальное я сдал.

— Вот и отлично.

Роджер и девушка совершали долгие прогулки по пляжу, купались вдвоем или с мальчиками. Те рыбачили и иногда брали с собой порыбачить Одри и поплавать в масках вблизи рифа. Томас Хадсон упорно рисовал, но во время работы, когда ребята были на море, его не покидало радостное чувство, что скоро они вернутся домой и будут вместе с ним обедать или ужинать. Он беспокоился, когда сыновья отправлялись на подводную охоту, хотя знал, что присутствие Роджера и Эдди заставит их быть осторожнее. Как-то раз они все вместе провели чудесный день на дальнем конце острова, у маяка, ловя на блесну тунца и дорадо. Им повезло также поймать трех крупных ваху. Самого большого из трех Томас Хадсон нарисовал для Энди, который как раз и поймал эту рыбу, у нее была странная сплющенная голова и полосатое длинное юркое тело. На заднем плане картины высился маяк, плыли легкие облака и зеленела трава.