Томас Хадсон вспоминал последнюю вылазку, и как шторм настиг их в шестидесяти милях дальше по берегу и в тридцати — от суши, и как тяжело они добирались до Гаваны, куда он решил причалить вместо Байя-Онды. Да, досталось его суденышку. Изрядно его потрепало. Но некоторые вещи надо будет проверить. Наверное, было бы лучше пристать в Байя-Онде. Однако в последнее время они слишком часто там объявлялись. Еще он отсутствовал двенадцать дней вместо десяти, как предполагал. Кое-что еще оставалось неясным, но он не знал, как долго продлится шторм, и потому принял решение идти в Гавану и признать свое поражение. Утром он примет ванну, побреется, приведет себя в порядок и отправится с докладом к морскому атташе. Там могут захотеть, чтобы он последил за берегом. Но он точно знал: немецкие лодки не всплывут в такой шторм — это для них невозможно. Вот что самое главное. Если он прав, тогда и с остальным все будет хорошо, хотя не всегда все складывается так просто. Это уж точно.

На твердом полу он отлежал правое бедро и правое плечо, поэтому лег на спину, опираясь на мышцы плеч, подогнув колени и оттянув пятками одеяло. Усталость понемногу уходила, и он погладил левой рукой спящего кота.

— Ты совсем успокоился, Бой, и сладко спишь, — сказал Томас Хадсон коту. — Видно, тебе не так уж плохо.

Не выпустить ли остальных кошек для компании, чтобы было с кем поговорить, подумал он, но отказался от этой мысли. Это может не понравиться Бойзу, он будет ревновать. Когда они подъехали в большой машине, Бойз уже ждал перед домом. Кот был ужасно взволнован и, пока разгружались, путался под ногами, ко всем ласкался, вбегал в дом и выбегал оттуда каждый раз, когда открывали дверь. Возможно, он ждал их здесь каждую ночь с самого отъезда. Как только Томас Хадсон получал приказ выходить, кот с первой минуты об этом знал. Конечно, не о самом приказе, но начало приготовлений он чувствовал, и по мере прохождения последующих стадий до заключительного беспорядка, когда посторонние люди жили у них в доме (Томас Хадсон всегда настаивал, чтобы к полночи все уже спали, если предстояло выходить на рассвете), кот находился в постоянном возбуждении, а когда они начинали грузиться в машину, он впадал в настоящее отчаяние, и его приходилось запирать в доме, чтобы он не бежал за ними через деревню и дальше — по шоссе.

Как-то раз, проезжая по Центральному шоссе, Томас Хадсон увидел сбитого машиной кота, и этот только что сбитый машиной кот был вылитый Бой. Черные спинка и грудь, белые передние лапки и черные очки на мордочке. Томас Хадсон понимал, что это не может быть Бой, потому что до фермы было не меньше шести миль, но его сердце екнуло, и он остановил машину, пошел назад, поднял кота и, убедившись, что это не Бой, положил мертвое животное на обочину, чтобы никто его больше не потревожил. Кот был ухоженный, явно домашний, и Томас Хадсон понимал, что у дороги хозяева скорее его найдут и будут хотя бы знать, что с ним случилось. Если бы не это соображение, он взял бы кота в машину и похоронил на ферме.

Когда вечером Томас Хадсон возвращался к себе на ферму тем же путем, кота уже не было на том месте, где он его оставил, и он решил, что хозяева, должно быть, нашли его. А позже, когда Томас Хадсон читал, сидя в кресле с примостившимся рядышком Бойзом, ему вдруг пришла в голову мысль: что делал бы он, если бы погиб Бойз. И по поведению кота он понимал, что того мучают те же страхи в отношении хозяина.

Ему приходится хуже, чем мне. Почему так, Бой? Если бы ты меньше волновался, тебе жилось бы гораздо лучше. Я вот стараюсь не волноваться, сказал он себе. Действительно стараюсь. А вот Бойз так не может.

В море Томас Хадсон тоже думал о Бойзе, о его странных привычках, о его отчаянной, безнадежной любви. Вспоминал, как увидел его в первый раз, еще котенком: он играл со своим отражением на стеклянной поверхности табачного прилавка в баре Кохимара, выстроенного в скалах над гаванью. Они зашли в бар солнечным рождественским утром. Там после праздничной ночи засиделось несколько пьяниц, но свежий восточный ветер продувал насквозь открытый ресторан и бар, а солнечный свет был таким ярким, а воздух таким чистым, что сомнений не было: это утро не для таких, как они.

— Закрой двери, а то дует, — сказал один из них хозяину.

— Не закрою, — ответил хозяин. — Я люблю свежий воздух. А вы, если вам холодно, найдите другое место.

— Мы платим за то, чтобы нам было удобно, — сказал еще один.

— Нет. Вы платите за выпивку. А если ищете удобства, идите куда-нибудь еще.

Томас Хадсон смотрел через открытую террасу на темно-синее в белых барашках море, его бороздили рыбацкие суденышки, приманивая дельфинов. В баре сидело с полдюжины рыбаков, еще два стола они занимали на террасе. Это были те, кому вчера повезло с уловом, или те, кто верил, что хорошая погода и течение еще удержатся, и решили провести Рождество дома. Никто из них, подобно Томасу Хадсону, никогда не ходил в церковь, даже на Рождество, и никто сознательно не одевался, как рыбак. Они менее всего походили на известных ему рыбаков, хотя были из самых лучших. Эти ходили в старых соломенных шляпах или вообще без шляп. Одевались в поношенную одежду, да и обувь была не у всех. Рыбака было легко отличить от крестьянина или guajiro[28], потому что крестьяне, приезжая в город, надевали особые складчатые рубашки, широкополые шляпы, узкие брюки, сапоги для верховой езды, и почти все носили с собой мачете, а рыбаки ходили в чем попало, были веселы и самоуверенны. Крестьяне, напротив, если не напивались, были сдержанны и застенчивы. Еще рыбака можно было узнать по рукам — узловатым, почерневшим, а у стариков — усеянным коричневыми пятнами, их пальцы и ладони были в глубоких порезах и шрамах. У молодых руки не были узловатыми, но у большинства тоже были покрыты пигментными пятнами и глубокими шрамами, и у всех, кроме очень темных брюнетов, волосы на руках и плечах обесцветились от солнца и соленой воды.

Томас Хадсон вспоминал, как в то рождественское утро, утро первого военного Рождества, хозяин бара спросил его: «Хотите креветок?» — и принес большое блюдо с только что сваренными креветками и, поставив его на стойку бара, стал резать желтый лайм и раскладывать ломтики на блюдце. Усы у больших и розовых креветок свисали больше чем на фут от стойки, и Томас Хадсон, взяв одну, вытянул ее усы на полную длину и сказал, что они длиннее усов японского адмирала.

— Они слишком большие для тебя, киска, — сказал Томас Хадсон, но все же отщипнул кусочек и дал котенку, который побежал с добычей опять к табачному киоску, где быстро и жадно ее съел.

Томас Хадсон разглядывал котенка — эффектную черно-белую расцветку, белые грудку и передние лапки и черную полумаску на мордочке, смотрел, как он с рычанием ест креветку, а потом спросил у хозяина, чей это котенок.

— Хотите, будет ваш.

— У меня дома и так две персидские кошки.

— Что такое две кошки? Берите еще и этого. Немного кохимарской крови им не помешает.

— Папа, давай возьмем его, — попросил один из сыновей, о которых он теперь не позволял себе думать. Мальчик поднялся по ступенькам с террасы, откуда он следил за возвращением рыбачьих лодок, смотрел, как рыбаки опускают мачты, выгружают снасти и сваливают на берег рыбу. — Возьмем его, папа, пожалуйста. Он такой красивый.

— Ты думаешь, ему будет хорошо вдали от моря?

— Конечно, папа. Скоро ему будет здесь плохо. Разве ты не видел, как несчастны бродячие коты? А ведь они тоже были когда-то котятами.

— Возьмите его, — сказал хозяин. — Ему будет хорошо на ферме.

— Послушайте, Томас, — сказал один из рыбаков, до которого долетели слова беседы. — Если вам нужен кот, я могу достать вам ангорского, настоящего ангорского кота из Гуанабакоа. Без дураков.

— Он точно мужского пола?

— Не меньше, чем ты, — ответил рыбак. Его друзья за столом засмеялись.

Почти все испанские шутки были на эту тему.