— Только у него там шерсть, — продолжил рыбак в надежде еще раз повеселить друзей, и это ему удалось.

— Папа, ну, пожалуйста, давай возьмем котика. Он мальчик, — просил сын.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно уверен.

— Ты и про персов так говорил.

— Персы — совсем другое. Там я ошибся и признаю это. Но сейчас я точно знаю. Правда знаю.

— Послушай, Томас. Хочешь тигрового ангорского кота из Гуанабакоа? — спросил рыбак.

— А что это за кот такой? Колдун, что ли?

— Никакого отношения он к колдовству не имеет. Этот кот больший христианин, чем ты.

— Es muy possible[29], — поддержал его другой рыбак, и все опять рассмеялись.

— А сколько же стоит этот удивительный кот? — спросил Томас Хадсон.

— Нисколько. Это подарок. Настоящий тигровый ангорский кот. Рождественский подарок.

— Иди в бар, выпьем, и ты о нем расскажешь.

Рыбак поднялся в бар. На нем были очки в роговой оправе и чистая, голубая, застиранная рубашка, показывающая всем видом, что еще одной стирки она не выдержит. На спине между лопатками ткань была настолько истончена, что уже начинала расползаться. Даже на Рождество он был босой, в линялых штанах цвета хаки. Лицо и руки у него загорели до черноты. Он положил руки в шрамах на стойку бара и сказал хозяину:

— Виски с имбирным элем.

— От имбирного эля меня подташнивает, — сказал Томас Хадсон. — Мне с минералкой.

— А мне нравится, особенно «Канада драй». Не люблю вкус виски. Так вот, Томас. Кот этот серьезный.

— Папа, — вмешался сын, — пока вы с этим джентльменом не начали пить, скажи, мы возьмем этого котика?

Мальчик привязал скорлупу от креветки к веревочке и играл с котенком, который вставал на задние лапы, как геральдический лев, пытаясь схватить соблазнительную приманку, которой помахивали перед ним.

— Ты так хочешь этого котенка?

— Ты же знаешь, что хочу.

— Тогда он твой.

— Большое спасибо, папа. Я отнесу его к машине и там приласкаю.

Томас Хадсон смотрел, как сын с котенком в руках переходит дорогу и садится на переднее сиденье. Верх автомобиля был откинут, и он видел из бара освещенного ярким солнечным светом мальчика с приглаженными ветром каштановыми волосами. Котенка он не видел: сын посадил его на сиденье и гладил, а сам пригнулся, укрываясь от ветра.

Теперь этого мальчика уже не было в живых, а кот пережил его и состарился. У них с Бойзом так сложилось, думал он, что ни один не хотел бы пережить другого. Интересно, много ли людей и животных так любят друг друга, продолжал он думать. Наверное, это смешно. Но мне смешным не кажется.

Да, думал он, это смешным не кажется, как и то, что кот пережил взявшего его мальчика. Конечно, многое бывает смешным, как, например, поведение Бойза, когда он во время игры сперва рычит, а потом, испустив трагический крик, замирает, прижавшись своим длинным телом к мужчине. По словам слуг, когда Томас Хадсон уезжал, он мог несколько дней не есть, и только потом голод брал свое. Хотя бывали дни, когда он пытался добывать себе пропитание охотой и не приходил домой вместе с остальными котами, но в конце концов возвращался и первым выскакивал из комнаты через головы сгрудившихся котов, когда дверь открывал слуга с подносом мясного фарша, и тут же влетал обратно, опять перепрыгивая через других котов, обступивших слугу, принесшего пищу. Ел он очень быстро, а когда наедался, старался как можно быстрее выбраться из кошачьей комнаты. Общество котов его не интересовало.

Томас Хадсон давно уже предположил, что Бойз считает себя человеческим существом. Кот не выпивал с человеком, как мог бы медведь, но ел ту же пищу, что и хозяин, — даже те вещи, к чему не прикоснется ни одна кошка. Томас Хадсон помнил одно лето, когда они вместе завтракали и он предложил Бойзу ломтик свежего, охлажденного манго. Бойз съел его с наслаждением и с тех пор лакомился фруктом каждое утро, пока Томас Хадсон в сезон манго оставался на берегу. Мужчине приходилось кормить его с руки, потому что ломтики были скользкими и взять их с тарелки кот не мог, и Томас Хадсон даже подумывал смастерить что-то вроде решетки, как для поджаривания тостов, чтобы кот мог сам брать ломтики и есть не торопясь.

Другой раз, осенью, когда на больших темно-зеленых деревьях созрели аллигаторовые груши (местные называли их aguacates), чуть более темные и блестящие, чем сама зелень, Томас Хадсон весь сентябрь провел на берегу, ремонтируя катер перед поездкой на Гаити. Тогда он предложил Бойзу ложечку мякоти без семян из середины груши, заправленную оливковым маслом и уксусом, и кот не задумываясь съел ее и с тех пор за каждой едой съедал по половинке такой груши.

— Почему бы тебе самому не лазить за ними на деревья? — спросил кота Томас Хадсон, когда они вдвоем прогуливались по холмам, но кот, естественно, ничего не ответил.

Но однажды он все-таки увидел Боя на аллигаторовой груше, когда вышел в сумерки погулять и проследить за полетом черных дроздов в сторону Гаваны, куда они слетались каждый вечер из всех окрестностей — южных и восточных, совершая эти длительные перелеты, чтобы с шумом расположиться на ночлег в испанских лаврах Прадо. Томасу Хадсону нравилось смотреть, как дрозды проносятся над холмами, как выбираются из своих тайных мест первые летучие мыши, и вылетают миниатюрные совки, пускаясь в ночной полет после того, как солнце село в море за Гаваной, и на холмах зажигались огоньки. Бойз, который всегда его сопровождал, в этот вечер отсутствовал, и он взял с собой Прощелыгу, одного из сыновей Бойза, мощного, мордастого, с толстой шеей и огромными усами, черного, драчливого кота. Прощелыга никогда не охотился. Он был боец и производитель, и это занимало почти все его время. Но по природе своей он был весельчаком и любил гулять, особенно если Томас Хадсон иногда останавливался и поддавал его ногой, отчего кот валился на бок, а Томас Хадсон той же ногой поглаживал ему живот. Можно было не бояться, что поглаживание будет грубоватым: Прощелыге было безразлично, гладят его голой ногой или в ботинке.

Томас Хадсон нагнулся, чтобы потрепать кота по шерстке — тот любил, чтоб его трепали как большую собаку, а когда выпрямился, то увидел Бойза, высоко забравшегося на аллигаторовую грушу. Прощелыга задрал голову и тоже его увидел.

— Что ты там делаешь, проказник? — крикнул Томас Хадсон. — Ты что, стал есть их прямо с дерева?

Бойз посмотрел вниз и увидел Прощелыгу.

— Спускайся, и пойдем гулять, — позвал его Томас Хадсон. — Я дам тебе грушу на ужин.

Бойз выразительно посмотрел на Прощелыгу и ничего не сказал.

— Ты очень хорошо смотришься в темно-зеленой листве. Оставайся, если хочешь.

Бойз демонстративно отвернулся, а Томас Хадсон и большой черный кот пошли дальше между деревьями.

— Как думаешь, Прощелыга, не спятил ли он? — спросил мужчина. Затем, желая сделать приятное коту, добавил: — Помнишь тот вечер, когда мы не могли найти лекарство?

Слово «лекарство» было для Прощелыги магическим, и, как только он его слышал, сразу валился на бок, чтобы его гладили.

— Помнишь лекарство? — спросил его мужчина, и большой кот стал извиваться в приступе безумного восторга.

«Лекарство» стало для него магическим словом той ночью, когда Томас Хадсон напился, напился по-черному, и Бойз отказался с ним спать. Принцесса тоже не спала с ним, когда он был пьян, да и Уилли тоже. Единственный, кто спал с ним в такое время, был Одиночка — так тогда звали Прощелыгу, и еще брат Одиночки, впоследствии оказавшийся, как выяснилось, сестрой, ужасно несчастливая кошка, у которой было много горестей и редкие минуты блаженства. Прощелыге хозяин больше нравился в пьяном состоянии — может быть, потому, что только тогда коту удавалось забраться в его постель. Но в тот вечер Томас Хадсон, который до этого уже четыре дня провел на берегу, напился до чертиков. Пить он начал в полдень во «Флоридите» — сначала с кубинскими политиками, забежавшими на ходу пропустить по маленькой; потом с владельцами сахарных и рисовых плантаций; с кубинскими правительственными чиновниками, выпивающими в обеденный перерыв; со вторым и третьим секретарями посольства, пригласившими какого-то гостя во «Флоридиту»; с вездесущими агентами ФБР, очень любезными и так старательно работавшими под рядовых молодых американцев, что с первого взгляда угадывалось, кто они на самом деле, словно на рукавах их полотняных белых или полосатых костюмов были ведомственные нашивки. Томас Хадсон пил двойные замороженные дайкири — Константе их готовил огромными — алкоголь в них не чувствовался, но, когда он их пил, ему казалось, что он мчится на лыжах по горному склону, вздымая облако снежной пыли, а после шестого и восьмого стакана — что он так же мчится вниз, но уже без каната. Заходили знакомые моряки, он пил и с ними, а потом с кем-то, кого называли крутыми ребятами из береговой охраны. Все это становилось похоже на работу, о которой он как раз хотел забыть, поэтому Томас Хадсон направился в дальний угол бара, где расположились старые, почтенные шлюхи, великолепные старые шлюхи, с которыми все постоянные клиенты «Флоридиты» хоть разок да переспали за последние двадцать лет. Он сел с ними, съел фирменный сандвич и выпил еще несколько ледяных дайкири.