Когда этим вечером он вернулся на ферму, то был уже смертельно пьян, и никто из котов не пожелал с ним спать, кроме Прощелыги, который не чувствовал отвращения к запаху рома, ничего не имел против хорошей пьянки и любил запах роскошных шлюх, напоминавший запах фруктового рождественского пирога. Спать вдвоем было трудно; каждый раз, когда мужчина просыпался, Прощелыга недовольно бурчал, и при одном пробуждении Томас Хадсон, вспомнив, сколько он выпил, решительно сказал коту: «Надо принять лекарство».

Прощелыге понравилось звучание этого слова, он почувствовал в нем отзвук роскошной жизни, в которой сейчас принимал участие, и замурлыкал громче обычного.

— Не знаешь, где лекарство, Прощелыга? — спросил Томас Хадсон, тщетно пытавшийся включить лампу у кровати. Возможно, шторм, удерживавший его на берегу, повредил провода, или произошло короткое замыкание, с которым еще не справились, во всяком случае, электричества не было. Он поискал на ощупь двойную капсулу секонала — последнюю, которая у него оставалась, чтобы снова заснуть и проснуться утром без похмелья. В темноте он смахнул ее со стола и не мог найти. Пошарив по полу, он так ее и не нашел. Спичек поблизости не было — ведь он не курил, а электрическим фонариком в его отсутствие пользовались слуги, и заряд израсходовался.

— Прощелыга, — позвал кота Томас Хадсон. — Надо найти лекарство.

Он выбрался из постели, кот тоже спрыгнул на пол, и они вдвоем искали лекарство. Не понимая, что надо искать, но стараясь изо всех сил, Прощелыга полез под кровать, и Томас Хадсон сказал ему:

— Лекарство, Прощелыга. Найди лекарство.

Издавая хныкающие звуки, Прощелыга обследовал пространство под кроватью. Наконец он с урчанием оттуда вылез, и Томас Хадсон нащупал рукой капсулу. Она была пыльная и в паутине. Прощелыга нашел лекарство.

— Нашел-таки, — сказал Томас Хадсон коту. — Ты чудо, а не кот. — Смыв с капсулы грязь водой из графина, стоявшего у кровати, он проглотил ее, запив глотком воды, а после этого лежал, чувствуя, как она начинает действовать, и хвалил Прощелыгу, а большой кот довольно мурлыкал, и с тех пор слово «лекарство» стало для него магическим.

В море он вспоминал не только Бойза, но и Прощелыгу. Но в последнем не было ничего трагического. Хотя и в его жизни были плохие времена, но все у него было цело, и даже когда ему здорово доставалось в жутких схватках, он не выглядел жалким. Даже в тот раз, когда у него не хватило сил подняться в дом и кот лежал у террасы под деревом манго тяжело дыша и весь мокрый от пота, было видно, какой он мощный в холке и какие худые у него бока, он лежал там, не в силах пошевелиться и поглубже втянуть воздух в легкие, но и тогда не выглядел жалким. У него была крупная львиная голова, и он никогда не признавал себя побежденным. Прощелыга был привязан к мужчине, и тот тоже любил и уважал его. Но о той настоящей любви, которая связывала Томаса Хадсона и Бойза, не могло быть и речи.

Бойз становился все более странным. В тот вечер, когда Томас Хадсон и Прощелыга увидели его на аллигаторовой груше, Бойз долго не приходил, и мужчина, не дождавшись его, лег спать. Тогда он спал на большой кровати в дальней спальне, где с трех сторон были большие окна, и ветер хорошо продувал комнату. Проснувшись, он прислушался к голосам ночных птиц и услышал, когда Бойз вспрыгнул на карниз. Бойз был молчаливый кот, но сейчас он сразу же позвал хозяина, и Томас Хадсон подошел к окну и отодвинул москитную сетку. Бойз прыгнул в комнату, в зубах у него были две крысы.

В падающем из окна лунном свете, отбрасывающем на широкую белую постель тень от сейбы, Бойз стал играть с крысами. Он прыгал, крутился, гонял их лапами, потом отбрасывал одну в сторону и, припав к полу, бросался на другую — он играл с тем же пылом, как в то время, когда был котенком. Потом отнес их в ванную, и только после этого Томас Хадсон почувствовал, как кот прыгнул на кровать.

— Так, выходит, ты не лакомился грушами? — спросил его мужчина. Бойз потерся об него головой.

— Ты охотился и охранял наши владения? Мой старина и брат Бойз. А сейчас, когда они пойманы, ты их съешь?

Бойз только потерся головой о хозяина, беззвучно замурлыкал и заснул, уставший от охоты. Однако спал он беспокойно, а проснувшись утром, проявил полное равнодушие к дохлым крысам.

Светало, и Томас Хадсон, которому так и не удалось заснуть, наблюдал, как прибывает свет и как серые стволы королевских пальм все четче вырисовываются в серой предутренней мгле. Сначала он различал только стволы и очертания крон. Потом, по мере прибавления света, ему стало видно, как кроны раскачиваются на ветру, а когда солнце начало подниматься из-за холмов, стволы пальм побелели, колышущиеся кроны обрели ярко-зеленый цвет, трава оказалась бурой после зимней засухи, а дальние холмы из-за известняковых вершин казались одетыми в снежные шапки.

Томас Хадсон встал, надел мокасины и старый макинтош и, не потревожив спящего клубочком Бойза, прошел через большую комнату в столовую и дальше — на кухню. Кухня располагалась в северном крыле дома, снаружи бушевал ветер и стегал голыми ветвями фламбойяна по стенам и окнам. В холодильнике было пусто, и в стенном кухонном шкафу тоже ничего не было, кроме специй, банок американского кофе и чая «Липтон» и арахисового масла. Повар-китаец каждый день покупал провизию на рынке. Томаса Хадсона не ждали, и китаец, конечно, уже ушел за продуктами для слуг. Когда кто-нибудь из них придет, подумал Томас Хадсон, пошлю его в город за фруктами и яйцами.

Он вскипятил воду, заварил чай и отнес чайник, чашку и блюдце обратно в большую комнату. Солнце стояло уже высоко, его лучи заливали комнату, и Томас Хадсон, усевшись в кресло, пил горячий чай и при ярком зимнем солнечном свете рассматривал картины на стенах. Пожалуй, стоит некоторые из них заменить, подумал он. Лучшие висят в спальне, а я больше там не бываю.

Если смотреть из этого кресла, комната после тесноты катера выглядела просто огромной. Он не знал ее длины. Раньше, когда заказывал циновки, знал, но теперь забыл. Однако какой бы длинной ни была комната, сегодня утром она казалась в три раза длиннее. Так всегда бывало в день приезда, и это было первое, что он замечал, а второе — что холодильник пуст. А вот ощущения качки в возмущенной стихии, созданной ураганным ветром, дующим наперерез мощному течению, больше не было. Оно отступило, как и само море. Море можно было увидеть и отсюда, если глядеть из открытых дверей белой комнаты или из окон на поросшие деревьями холмы, пересеченные шоссе, и дальше — на дальние голые холмы, служившие в свое время городскими укреплениями, на гавань и на белизну города за ней. Но море здесь было всего лишь голубой лентой за раскинувшимся белым городом. Оно было далеко, как и все канувшее в прошлое, и ему хотелось, чтобы так все и оставалось, пока не наступит время снова пуститься в плавание.

Ладно, пусть фрицы еще четыре дня владеют морем, подумал он. Интересно, в такую погоду, как сейчас, рыба подплывает к ним на глубине, играет ли вблизи? И на какой глубине еще ощущается морское волнение? В этих водах рыба водится на любой глубине. Рыбы вообще любопытные существа. У некоторых подводных лодок днище довольно грязное, и рыбы непременно станут вокруг крутиться. Возможно, сейчас оно и не очень грязное — не те у них маршруты. Но рыбы все равно будут вертеться. На мгновение он представил себе, каково сегодня в море, как там вздымаются синие волны, а ветер играет с гребешками волн, но сразу же выбросил это из головы.

Мужчина потянулся, чтобы погладить спящего на одеяле кота, от чего тот мгновенно проснулся, широко зевнул, вытянул передние ноги и опять свернулся в клубок.

— У меня никогда не было женщины, которая просыпалась бы в одно время со мной, — сказал Томас Хадсон. — А теперь и кота такого нет. Ладно, продолжай спать, Бой. Впрочем, я солгал. Была женщина, которая просыпалась, когда и я, и даже раньше меня. Ты ее никогда не видел, ты вообще никогда не видел путной женщины. Не повезло тебе, Бойз. А, ладно, черт со всем этим.