— Вот что я тебе скажу. Нам нужна хорошая женщина, Бой. Мы оба могли бы ее любить. Если бы ты мог ее содержать, я отдал бы ее тебе. Но я не знаю ни одной женщины, которая согласилась бы долго питаться крысами.

Чай на какое-то время притупил чувство голода, но теперь он почувствовал себя снова голодным. В море он бы уже час назад основательно позавтракал, а перед этим, наверное, выпил бы еще кружку чая. В плавании из-за качки стряпать не с руки, и он, стоя на мостике, просто съедал пару сандвичей с солониной и толстыми ломтиками сырого лука сверху. Но сейчас он страшно проголодался и злился, что на кухне хоть шаром покати. Нужно купить консервов и держать их в доме на случай внезапного приезда, подумал он. Но тогда придется вешать на буфет замок, чтоб консервы не извели раньше времени, а я ненавижу запирать еду.

В конце концов он налил себе шотландского виски с минералкой, сел в кресло и принялся читать скопившиеся газеты, чувствуя, как спиртное постепенно заглушает голод и смягчает нервное беспокойство, которое он всегда ощущал, возвращаясь домой. Если есть желание, можешь сегодня напиться, сказал он себе. Только прежде сдай рапорт. Сегодня прохладно, поэтому во «Флоридите» не соберется много народу. Приятно будет опять там посидеть. Томас Хадсон колебался, где лучше пообедать — там или в «Пасифико». В «Пасифико» тоже будет холодно, но я надену свитер и куртку и сяду за столик у стены возле стойки, где не дует.

— Жаль, что ты не любишь путешествовать, Бой, — сказал он коту. — Мы могли бы провести отличный день в городе.

Бойз действительно не любил ездить. Он боялся, что очередная поездка может закончиться посещением ветеринара. А ветеринаров он боялся всегда. Но вот с Прощелыгой можно ездить куда угодно, подумал Томас Хадсон. Он и на катере бы ужился, если бы не брызги. Надо выпустить всех котов на улицу. Жаль, я не смог привезти им какой-нибудь подарок. Если найду, привезу из города кошачьей мяты, и пусть вечером Прощелыга, Уилли и Бой как следуют покайфуют. В кошачьей комнате, на полке должна еще оставаться эта мята, если только не высохла и не утратила силу. В тропиках она быстро теряет силу, а мята, выращенная в саду, и вовсе ее не имеет. Хотелось бы, чтобы у нас, людей, было что-нибудь такое же безвредное, как кошачья мята, и столь же эффективное по воздействию. Почему у людей до сих пор нет такого снадобья, от которого мы могли бы так же хорошо балдеть?

Кошки по-разному относились к кошачьей мяте. Бойз, Уилли, Прощелыга, брат Одиночки, Малыш, Мохнач и Вояка сходили по ней с ума. Принцесса — так слуги прозвали Бэби, голубую персидскую кошечку — никогда даже не прикасалась к мяте, так же как и Дядя Вулфи, серый персидский кот. Что до Дяди Вулфи, столь же глупого, сколь и красивого, то он мог игнорировать мяту по глупости или по косности. Этот кот никогда не пробовал ничего нового и презрительно фыркал на всякую новую еду, пока остальные кошки все не съедали и не оставляли его с носом. А Принцесса, приходившаяся бабушкой всем этим котам, интеллигентная, деликатная, принципиальная, аристократичная и ласковая, боялась запаха мяты и шарахалась от нее, как от чумы. Эта нежная и изящная, дымчато-серая кошечка с золотистыми глазами и великолепными манерами держалась обычно с таким достоинством, что ее периоды течки могли служить иллюстрацией, объяснением и, наконец, осуждением скандальных историй в королевских семействах. После того как Томас Хадсон увидел Принцессу во время течки — не в первый, трагический раз, а когда она подросла и похорошела, увидел, как она мгновенно отбросила все свое достоинство и самообладание, чтобы предаться самой безудержной распущенности, он понял, что не хотел бы умереть, не познав любовь настоящей принцессы, столь же восхитительной, как эта.

Она должна быть такой же величественной, деликатной и красивой, как и его Принцесса в начальный период влюбленности, а потом в постели такой же бесстыжей и распущенной. Иногда ночами ему снилась эта принцесса, и ничего на свете не могло быть лучше этих снов, но он хотел, чтоб это было явью, и его не покидала уверенность: если такая принцесса существует, она будет принадлежать ему.

К сожалению, единственная принцесса, с которой у него завязался роман, за исключением итальянских, которые не в счет, была обычная девушка с толстоватыми щиколотками и не очень стройными ногами. Но у нее была нежная кожа северянки, блестящие, хорошо ухоженные волосы, и ему нравились ее лицо и глаза и ощущение ее руки в своей, когда они стояли на палубе парохода, идущего по каналу к огням Исмаилии. Они нравились друг другу и были на пороге влюбленности, так что ей приходилось следить за интонациями своего голоса, когда их окружали другие люди. Они были уже настолько близки, что сейчас, когда стояли, держась за руки, на палубе, он твердо знал, что именно между ними происходит, ни на минуту не сомневаясь в том, что она разделяет его чувства. Томас Хадсон заговорил с ней об этом и кое о чем спросил, так как у них был уговор — быть всегда откровенными друг с другом.

— Я бы очень хотела, — ответила она. — Ты ведь знаешь. Но я не могу. И это ты тоже знаешь.

— Но есть же какой-то выход, — сказал Томас Хадсон. — Всегда можно его найти.

— Думаешь — в спасательной шлюпке? — спросила девушка. — Но мне не хотелось бы в спасательной шлюпке.

— Послушай, — начал он и, положив руку ей на грудь, почувствовал, как она ожила и приподнялась под его пальцами.

— Как приятно, — перебила его женщина. — Но не забывай, их две.

— Не забуду.

— Как хорошо, — сказала она. — А ведь я люблю тебя, Хадсон. Я поняла это только сегодня.

— Каким образом?

— Просто догадалась — и все. Это было не трудно. А ты не догадался?

— А мне не надо было догадываться, — солгал он.

— Это хорошо, — сказала она. — Но спасательная шлюпка не подойдет. И твоя каюта тоже. И моя — не подойдет.

— Можно пойти в каюту барона.

— Но там всегда кто-то есть. Барон — развратник. Правда, мило, что у нас есть порочный барон, совсем как в старые времена.

— Да, — сказал Томас Хадсон. — Но я могу проверить, есть там кто-нибудь или нет.

— Нет, это не годится. Просто люби меня как можно сильнее. Чувствуй это всем сердцем и продолжай меня обнимать.

Он обнял ее, и не только обнял.

— Нет, так не надо. Я этого не выдержу.

Тогда она тоже пошла в ласках дальше и спросила:

— А ты можешь это выдержать?

— Могу.

— Хорошо. Тогда я буду тебя крепко держать. Нет, только не целуй меня. Если целоваться на палубе, тогда и все остальное можно.

— Конечно, можно.

— Где, Хадсон? Где? Скажи мне наконец — где?

— Я скажу тебе — зачем.

— Про «зачем» я и сама знаю. Где — вот проблема.

— Я очень тебя люблю.

— Я тоже люблю тебя. Но из этого ничего не выйдет, мы просто будем любить друг друга, хотя и это хорошо.

Он стал ласкать ее смелее, и она сказала:

— Пожалуйста, не надо, а то мне придется уйти.

— Может быть, сядем?

— Нет. Будем стоять, как сейчас.

— Тебе приятно?

— Да, очень. Ты сердишься?

— Нет. Но так не может продолжаться вечно.

— Хорошо, — сказала она и, повернувшись, быстро поцеловала его, а затем снова перевела взгляд на пустыню, мимо которой плыл в ночи пароход. Стояла зима, вечер был прохладный, они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели вдаль.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Должна же на что-то пригодиться в тропиках норковая шуба. Ты не будешь опережать события?

— Нет.

— Обещаешь?

— Да.

— О, Хадсон, пожалуйста. Сейчас, пожалуйста.

— Ты уверена?

— Да. С тобой в любое время. Прямо сейчас. О да! Сейчас.

— Ты правда хочешь сейчас?

— Да. Не сомневайся.

Потом они опять стояли на палубе, и огни теперь были гораздо ближе, а берег канала и земля за ним по-прежнему проплывали мимо.

— Тебе стыдно за меня?

— Конечно нет. Я люблю тебя.

— Но тебе было плохо — я такая эгоистка.