Все это хотя бы отвлекает мысли от другого. От чего другого? Нет уже ничего другого. Как это нет? Есть этот катер, люди на нем, море и подонки, за которыми ты охотишься. Когда все кончится, вернешься к своим зверям, поедешь в город, напьешься там до чертиков, потом тебя приволокут домой, там ты проспишься и начнешь все по новой.

Может, на этот раз ты доберешься до этих сволочей. Не ты уничтожил эту подлодку, но к ее гибели и ты приложил руку. И если удастся захватить экипаж, это тоже будет полезное дело.

Тогда откуда в тебе такое равнодушие? — спросил он себя. Почему не видишь в них убийц и не испытываешь тот праведный гнев, который должен испытывать? Почему просто бежишь и бежишь, как потерявший всадника конь, оставшийся волею случая на дистанции? Потому что все мы убийцы, сказал он себе. И на той стороне, и на этой, если мы исправно выполняем свой долг, но из этого не выйдет ничего хорошего.

Но ты должен это делать, сказал он себе. А как же иначе? Однако гордиться этим я не обязан. Я только должен делать свое дело хорошо. А получать при этом удовольствие я не нанимался. Но от этого еще хуже.

— Дай я сам встану к штурвалу, Ара, — сказал он.

Ара передал ему штурвал.

— Веди наблюдение по правому борту. Только следи, чтобы солнце не слепило тебя.

— Я возьму свой бинокль. Но лучше бы ты, Том, доверил мне управление катером, а четверо вахтенных вели бы наблюдение. Ты устал и даже на острове не отдохнул.

— Сейчас нам не надо, чтобы наблюдение вели все четверо. Это понадобится потом.

— Но ты с ног валишься.

— Я не хочу спать. Видишь ли, если они плывут ночами и близко к берегу, рано или поздно у них что-нибудь сломается, тогда им придется остановиться, чтобы исправить поломку. Тут-то мы их и накроем.

— Это не причина, чтобы тебе не спать, Том.

— Я это делаю не из кокетства, — сказал Томас Хадсон.

— Никто так не думает.

— А что ты чувствуешь по отношению к этим негодяям?

— Только то, что их надо схватить, кого надо пристрелить, а остальных взять в плен.

— А как же та бойня, что они устроили?

— Не скажу, что на их месте мы поступили бы так же, но они, похоже, сочли это необходимым. Не ради удовольствия они ведь это сделали, — сказал Ара.

— А свой убитый?

— Генри несколько раз хотел убить Питерса. У меня самого не раз возникало такое желание.

— Да, — согласился Томас Хадсон. — Это случается.

— Я просто не позволяю себе думать о таком, потому и не волнуюсь. Почему бы и тебе не перестать волноваться и не расслабиться за чтением, как обычно.

— Сегодня я буду спать. После того как встанем на якорь, я немного почитаю и усну. Мы выигрываем у них четыре дня, хотя это и незаметно. Теперь нам надо только искать как следует.

— Мы либо сами их захватим, или поможем это сделать другим, — сказал Ара. — А какая, в сущности, разница? У нас своя особая гордость, о какой другие не знают.

— Вот это я забыл, — сказал Томас Хадсон.

— Эта гордость лишена тщеславия, — продолжал Ара. — Провал — ей брат, дерьмо — сестра, а смерть — законная жена.

— Это прямо не гордость, а гордыня.

— Так оно и есть, — согласился Ара. — Не забывай о ней, Том, и не изводи себя понапрасну. У всей нашей команды такая гордость, включая Питерса, хоть я его и недолюбливаю.

— Спасибо тебе за эти слова, — сказал Томас Хадсон. — Мне иногда бывает так хреново, что руки опускаются.

— Том, — сказал Ара, — у каждого человека есть гордость. Когда ее слишком много — это грех. Иногда ради нее мы совершаем вещи, которые кажутся невозможными. И мы об этом не думаем. Но гордость хороша, когда подкреплена разумом и осторожностью. Сейчас, когда ты забыл об этом, я прошу тебя проявить благоразумие. Ради нас и катера.

— Кого это нас?

— Всех нас.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Пошли кого-нибудь за твоими темными очками.

— Том, пойми…

— Понимаю. Спасибо. Обещаю вечером плотно поесть и заснуть, как младенец.

Ара решил, что это не смешно: он всегда считал, что смешное должно быть смешным.

— Постарайся, Том, — сказал он.

Они встали на якорь с подветренной стороны Кайо Крус в песчаной бухте между двумя островами.

— Бросим еще один якорь! — крикнул Томас Хадсон помощнику. — Не нравится мне это дно.

Помощник пожал плечами и нагнулся к другому якорю, а Томас Хадсон осторожно подал катер вперед против течения, глядя, как поток колышет свисающую с берега траву. А потом дал задний ход, и второй якорь тоже закрепился. Катер теперь стоял носом к ветру, и вода отлива бежала мимо. Даже в этом месте ветер был довольно сильный, и Томас Хадсон знал, что когда начнется прилив, катер повернет бортом к волне.

— Ну и черт с ним, — сказал он. — Пусть болтается.

Но помощник уже спустил на воду шлюпку, и матросы осторожно травили кормовой якорь. Томас Хадсон видел, что маленький «дэнфорт» бросили с таким расчетом, чтобы он удерживал катер в нужном положении во время прилива.

— А почему бы не бросить еще парочку? — крикнул он. — Тогда мы могли бы выдавать катер за огромного паука.

Помощник ухмыльнулся.

— Гребите к борту. Я поеду на берег.

— Нет, Том, — возразил помощник. — Пусть едут Ара и Уилли. Я перевезу их на берег, а вторую группу — в Мегано. Хочешь, чтобы они взяли с собой ninos?[122]

— Нет. Изображайте ученых.

Я мирюсь с тем, что мною командуют, подумал он. Это значит, что мне действительно надо отдохнуть. Но дело в том, что я не чувствую усталости и не хочу спать.

— Антонио, — позвал он.

— Да? — откликнулся помощник.

— Мне нужен надувной матрас, две подушки и хорошая порция коктейля.

— Какого именно?

— Джин, кокосовая вода, ангостура и сок лайма.

— Значит, «Томини»? — переспросил помощник, довольный тем, что капитан снова захотел выпить.

— Двойную порцию.

Генри забросил на мостик надувной матрас и поднялся следом с книгой и журналом.

— Ты здесь защищен от ветра, — сказал он. — Хочешь, я немного раздвину брезент для вентиляции?

— С каких это пор у меня такие привилегии?

— Том, мы тут поговорили и единодушно решили, что тебе необходим отдых. Ты загнал себя, превысил человеческие силы. Ты на пределе.

— Чушь!

— Может, и так, — сказал Генри. — Я говорил им, что, по-моему, ты в порядке и готов работать в прежнем режиме. Но другие беспокоятся, и они убедили меня. Ты можешь не соглашаться. Но, поверь, тебе надо отдохнуть, Том.

— Я никогда не чувствовал себя лучше. И плевать на все.

— В том-то и дело. Ты не спускаешься с мостика. Не выпускаешь штурвал из рук. И плевать на все хотел.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Картина ясная. Но я все еще командир.

— Я не хотел сказать ничего плохого, правда.

— Забудь об этом, — успокоил его Томас Хадсон. — Я ложусь отдыхать. Ты ведь знаешь, как прочесать остров?

— Да уж, знаю.

— Так осмотри получше Мегано.

— Хорошо. Уилли и Ара уже уехали. А я и другие ждем, когда Антонио пригонит шлюпку.

— Как дела у Питерса?

— Он весь день чинил большой приемник. Думает, что сумел его наладить.

— Это было бы замечательно. Если я засну, разбуди меня, как только вернетесь.

— Хорошо, Том. — Генри наклонился и взял то, что ему передали. Большой стакан с рыжеватой жидкостью и кусочками льда был обернут сложенным вдвое бумажным полотенцем, перетянутым резинкой.

— Двойной «Томини», — сказал Генри. — Выпей, почитай и на боковую. Стакан можешь поставить в отсек для гранат.

Томас Хадсон сделал большой глоток.

— Хорошо.

— От этого тебе всегда хорошо. Все будет отлично, Том.

— Все, что от нас зависит, сделаем с полной отдачей.

— А сейчас отдохни хорошенько.

— Обещаю.

Генри спустился вниз, и Томас Хадсон услышал шум приближающейся шлюпки. Она остановилась, раздались голоса, а затем шлюпка вновь отчалила. Он немного подождал, прислушиваясь. Затем взял стакан и выплеснул за борт содержимое на волю ветра, понесшего его к корме. Пустой стакан поставил в отверстие, более всего подходящее по размеру, и растянулся лицом вниз на надувном матрасе, обхватив его обеими руками.