Наверняка у них в шалашах были раненые, подумал он. С другой стороны, там можно спрятать много людей. Впрочем, вряд ли. С большим количеством людей они пришли бы сюда в первую же ночь. Надо было мне тоже ехать на берег. Больше такой шанс не упущу. Хотя Ара и Генри — самые лучшие, и Уилли тоже не подведет. И мне нужно быть молодцом. Вот и постарайся сегодня вечером, сказал он себе. Преследуй их упорно, с умом, не совершай ошибок и смотри не упусти их.

Кто-то положил руку ему на плечо. Это был Ара, и он сказал: «Мы взяли одного. Уилли и я».

Томас Хадсон стрелой метнулся вниз по лестнице, и Ара за ним. Закутанный в одеяло немец лежал на корме. Под головой у него были две подушки. Питерс сидел рядом на палубе, держа в руке стакан воды.

— Посмотри, что у нас тут, — сказал он.

Немец был тощий, его подбородок и щеки обросли светлой бородкой. У него были длинные, спутанные волосы, и при свете вечернего, предзакатного солнца он был похож на святого.

— Он молчит, — сказал Ара. — Мы с Уилли пробовали его разговорить. Кстати, стой так, чтобы ветер не дул от него к тебе.

— Уже спускаясь, я учуял этот запах, — сказал Томас Хадсон. — Спроси, не нужно ли ему чего-нибудь, — обратился он к Питерсу.

Радист заговорил с пленным по-немецки, тот смотрел на него, но молчал и даже не пошевелил головой. Томас Хадсон услышал шум мотора и, глянув за борт, увидел плывущую, окрашенную красками заката шлюпку. Она была так загружена, что опустилась ниже ватерлинии. Он снова перевел глаза на немца.

— Спроси, сколько их? Скажи, что нам нужно это знать. Скажи, это очень важно.

Питерс вновь заговорил с немцем — мягко и, как показалось Томасу Хадсону, почти ласково.

Немец с большим трудом произнес три слова.

— Он говорит: ничто не важно.

— Скажи ему, что он не прав. Мне это необходимо. Спроси, не сделать ли ему укол морфия.

Немец благодарно посмотрел на Томаса Хадсона и произнес еще три слова.

— Он говорит: боль уже прошла, — сказал Питерс. Он снова заговорил по-немецки, и Томасу Хадсону опять послышалась в его голосе мягкая участливость, или она была присуща языку?

— Хватит, Питерс, — сказал Томас Хадсон. — Переводи только то, что я говорю, и делай это как можно точнее. Ты меня понял?

— Да, сэр, — сказал Питерс.

— Скажи, что я могу заставить его говорить.

Питерс перевел эти слова, и немец поднял глаза на Томаса Хадсона. Это были глаза старого человека на молодом лице, постаревшем и сером, как вымокшее и высушенное на солнце дерево.

— Nein, — медленно произнес немец.

— Он говорит: нет, — перевел Питерс.

— Это и я понял, — сказал Томас Хадсон. — Налей ему теплого супа, Уилли, и принеси немного коньяку. Питерс, спроси: если мы не будем требовать, чтобы он говорил, может, тогда он не откажется от морфия. Скажи, что морфия у нас достаточно.

Питерс перевел, немец взглянул на Томаса Хадсона и улыбнулся загадочной, нордической улыбкой.

Потом еле слышно что-то сказал Питерсу.

— Он благодарит вас, но говорит: ему это больше не нужно, а морфий лучше поберечь.

Немец тихо что-то добавил, а Питерс перевел:

— Он говорит: на прошлой неделе морфий бы ему пригодился.

— Скажи ему, что я восхищаюсь его мужеством, — сказал Томас Хадсон.

Помощник капитана Антонио, Генри и остальные, ездившие на Мегано, подошли на шлюпке к катеру.

— Поднимайтесь тише, — попросил их Томас Хадсон. — И держитесь дальше от кормы. Там у нас умирает пленный немец, и я хочу, чтобы он умер спокойно. Что вы обнаружили?

— Ничего, — ответил Генри. — Абсолютно ничего.

— Питерс, — сказал Томас Хадсон, — болтай с ним о чем хочешь. Может, что-то выведаешь. А я пойду выпью с Арой и Уилли.

Спустившись вниз, он спросил:

— Как суп, Уилли?

— Первой попалась мне под руку похлебка из моллюсков, — ответил Уилли. — Она еще теплая.

— А может, дать ему суп из бычьих хвостов или острый индийский расам? Это его прикончит скорее. Где, черт возьми, куриный бульон?

— Я не хотел ему давать. Это для Генри.

— И правильно, — одобрил Генри. — Чего ради с ним миндальничать?

— А мы и не миндальничаем. Когда я распорядился насчет супа, я думал, горячая еда и коньяк развяжут ему язык. Но он не будет говорить. Налей-ка мне джину, Ара.

— Они сделали для него укрытие, Том, и мягкое ложе из веток и оставили много воды и еду в глиняном горшке. Старались, чтобы ему было удобно, и прорыли в песке канавки для стока. От берега к укрытию протоптано много отчетливых следов, и по моим прикидкам, их было человек восемь-десять. Не больше. Мы с Уилли несли его очень бережно. Обе его раны гангренозные, а на правой ноге гангрена дошла до бедра. Может, и не стоило привозить его сюда, лучше бы тебе и Питерсу допросить его на месте. Если так, то вина на мне.

— Оружие при нем было?

— Не было. И документов тоже.

— Дай мне мой джин, — попросил Томас Хадсон. — Как думаешь, когда срезали ветки для шалаша?

— Думаю, вчера утром, не позже. Но я могу ошибаться.

— Он что-нибудь говорил?

— Нет. Когда увидел нас с пистолетами, то словно окаменел. Но вот Уилли он, похоже, испугался. По-моему, из-за его глаза. А когда мы его подняли, он улыбнулся.

— Чтобы показать, что еще может улыбаться, — добавил Уилли.

— Потом он впал в забытье, — сказал Ара. — Сколько ему осталось, Том?

— Не знаю.

— Давайте выйдем отсюда и выпивку захватим, — сказал Генри. — Не доверяю я Питерсу.

— Сперва съедим этот суп из моллюсков, — предложил Уилли. — Я страшно голоден. А тому немцу могу разогреть куриный бульон, если Генри не возражает.

— Если это развяжет ему язык, тогда согласен, — сказал Генри.

— Вряд ли развяжет, — с сомнением произнес Уилли. — И все же, наверно, подло давать ему эту похлебку, когда он так плох. Отнеси ему коньяку, Генри. Может, он его так же любит, как мы с тобой.

— Не трогайте его, — сказал Томас Хадсон. — Он хороший фриц.

— Как же! — фыркнул Уилли. — Все фрицы хорошие, когда подыхают.

— Он не подыхает, — возразил Томас Хадсон. — Просто умирает.

— И умирает с достоинством, — добавил Ара.

— Так ты теперь, как и Питерс, поклонник фрицев? — спросил его Уилли. — Теперь вас двое.

— Помолчи, Уилли, — сказал Томас Хадсон.

— А тебе что до этого? — сказал Уилли Томасу Хадсону. — Ты всего лишь усталый вожак кучки горячих поклонников фрицев.

— Давай выйдем, Уилли, — сказал Томас Хадсон. — Ара, отнеси суп на корму, когда он нагреется. Остальные могут, если хотят, идти смотреть, как фриц умирает. Только не толпитесь вокруг.

Антонио направился было за Томасом Хадсоном и Уилли, но Томас Хадсон покачал головой, и тот вернулся в камбуз.

Уже почти стемнело. Они стояли в переднем кокпите, и Томас Хадсон лишь смутно различал лицо Уилли. Тот был обращен к командиру здоровым глазом, и при таком освещении лицо его казалось более привлекательным. Томас Хадсон посмотрел на Уилли, потом перевел взгляд на якорные цепи и на дерево, белевшее в сумраке на берегу. Этот песчаный грунт может быть коварным, подумал он и сказал:

— Ну, давай, Уилли, выкладывай все, что у тебя накопилось.

— У тебя погиб сын, и потому ты изматываешь себя до полусмерти, — сказал Уилли. — У других тоже гибнут дети, разве не знаешь?

— Знаю. Еще что скажешь?

— Этот чертов Питерс и чертов фриц развели вонь на всю корму, и вообще, как может кок на судне быть первым помощником капитана?

— Как тебе его стряпня?

— Стряпает он здорово, да и знает об управлении мелкими судами больше всех нас, включая тебя.

— Гораздо больше.

— Да плевать на это все, Том. Я не злюсь. Да и причин для этого нет. Просто я привык к другим порядкам. Катер мне нравится, и все нравятся, за исключением этого сволочного Питерса. А ты кончай себя изводить.

— Я и не извожу, — возразил Томас Хадсон. — Я ни о чем не думаю, кроме дела.