— Это что-то вроде Управления стратегическими службами?

— Не будь бестолковым. И не притворяйся глупым. И еще не злись, что я в кого-то влюблена. Ты никогда со мной не советуешься, когда влюбляешься.

— Ты его очень любишь?

— Я не сказала, что люблю. Я сказала, что влюблена. А если пожелаешь, могу не быть сегодня влюбленной. Ведь я здесь всего на день — не хочется быть невежливой.

— Иди к черту! — сказал он.

— Вы не против, если я возьму машину и поеду в гостиницу? — спросила Джинни.

— Нет, Джинни. Сперва выпьем шампанского. Ты на машине? — спросила она Томаса Хадсона.

— Да. Стоит на площади.

— Можно поехать к тебе?

— Конечно. Поедим — и поедем. Или захватим кое-что из еды с собой.

— Правда, повезло, что нам удалось попасть сюда?

— Да, — сказал Томас Хадсон. — А как ты узнала, что можешь кое-кого здесь застать?

— Молодой человек на аэродроме в Камагуэе сказал, что ты здесь бываешь. Если бы тебя не застали, осмотрели бы Гавану.

— Можем и сейчас осмотреть.

— Нет, — сказала она. — Гавану осмотрит Джинни. Кто-нибудь может ее сопровождать?

— Естественно.

— Только вечером нам надо быть в Камагуэе.

— Когда самолет?

— Кажется, в шесть.

— Мы все успеем, — обещал Томас Хадсон.

К их столику подошел молодой кубинец.

— Извините, — сказал он. — Можно попросить у вас автограф?

— Конечно.

Мужчина протянул открытку с изображением бара и Константе за стойкой, взбивающим коктейль, и она расписалась на ней размашистым актерским почерком, так хорошо знакомым Томасу Хадсону.

— Автограф не для маленькой дочки или сына-школьника, — сказал кубинец. — Он для меня.

— Мне это особенно приятно, — улыбнулась она ему. — Очень мило, что вы попросили меня об этом.

— Я видел все ваши фильмы, — сказал мужчина. — И считаю вас самой красивой женщиной на свете.

— Замечательно, — сказала она. — Прошу вас, продолжайте и впредь так думать.

— Можно предложить вам что-нибудь выпить?

— Спасибо, мы уже пьем с моим другом.

— Мы с ним знакомы, — сказал мужчина, оказавшийся диктором радио. — Много лет знаем друг друга. Можно к вам подсесть, Том? Вижу, у вас две дамы.

— Знакомьтесь, мистер Родригес, — представил мужчину Томас Хадсон. — А как ваша фамилия, Джинни?

— Уотсон.

— Мисс Уотсон.

— Рад знакомству, мисс Уотсон, — сказал диктор. Он был привлекательный мужчина, темноволосый и смуглый, с красивыми глазами, чарующей улыбкой и большими, сильными руками игрока в бейсбол. Он играл не только в бейсбол, но и в азартные игры и потому обладал особой обаятельностью профессионального игрока.

— Может, мы все вместе позавтракаем? — предложил он. — Самое время.

— Нам с мистером Хадсоном надо ехать в город, — сказала она.

— А вот я с удовольствием составлю вам компанию, — вызвалась Джинни. — Вы мне понравились.

— Он достойный человек? — спросила она у Томаса Хадсона.

— В высшей степени. Во всем городе лучшего не найти.

— Спасибо на добром слове, Том, — поблагодарил мужчина. — Так вы решительно отказываетесь вместе позавтракать?

— Нам действительно нужно ехать, — сказала она. — Мы уже и так опаздываем. Встретимся в гостинице, Джинни. Спасибо вам, мистер Родригес.

— Вы правда самая красивая женщина на свете, — сказал мистер Родригес. — Если бы не знал этого раньше, понял бы сейчас.

— Пожалуйста, продолжайте так считать, — сказала она, и мгновение спустя они уже были на улице.

— Что ж, — заметила она. — Все сложилось не так уж плохо. Джинни он понравился, и он, похоже, милый.

— Он действительно милый, — подтвердил Томас Хадсон, и шофер открыл перед ними дверцу машины.

— Ты тоже милый, — сказала она. — Но лучше бы так много не пил. Поэтому я и не заостряла разговор о шампанском. А кто твоя смуглая приятельница у стойки бара?

— Просто моя смуглая приятельница у стойки бара.

— Если тебе нужно выпить, мы можем где-нибудь остановиться по дороге.

— Нет. А тебе?

— Ты ведь знаешь, что я не пью. Впрочем, от бокала вина я бы не отказалась.

— У меня дома есть вино.

— Чудесно. А вот сейчас ты можешь меня поцеловать. Здесь нас не арестуют.

— Adonde vamos?[111] — спросил шофер, не поворачивая головы.

— A la finca[112], — сказал Томас Хадсон.

— Ну, Томми, целуй же меня. Если он увидит — это ведь не страшно?

— Совсем не страшно. Но если хочешь, можно отрезать ему язык.

— Не хочу. Никакой жестокости. Но за предложение — спасибо.

— Согласись, мысль неплохая. Расскажи, как поживаешь? По-прежнему покоряешь сердца?

— Я все та же.

— Правда?

— Как и все люди. В этом городе я твоя.

— До отлета самолета.

— Точно, — сказала она, устраиваясь удобнее на сиденье. — Посмотри, все красивое и светлое осталось позади, а теперь все вокруг грязное и замусоренное. Всегда так с нами было?

— Не всегда.

— Да. Не всегда, — повторила она.

Они смотрели на грязь и запущенность вокруг, и ее зоркий глаз и живой ум мгновенно отмечали все, на что ему потребовались долгие годы.

— Становится лучше, — сказала она. За все время, что они знали друг друга, она ни разу ему не солгала, и он тоже старался ее не обманывать, хотя и безуспешно.

— Ты все еще любишь меня? — спросила она. — Скажи как есть, не приукрашивая.

— Да. Сама знаешь.

— Знаю, — сказала она и обняла его, как бы в доказательство, словно это могло быть доказательством.

— Кто твой теперешний мужчина?

— Не будем о нем говорить. Тебе бы он не понравился.

— Скорее всего, — сказал он и прижал ее к себе так крепко, что, казалось, вот-вот что-нибудь сломается, если один из них не вырвется. Это была их старая игра, и в конце концов она сдалась и высвободилась.

— Ты всегда побеждаешь — просто у тебя нет груди, — сказала она.

— У меня нет и лица, от которого разрывается сердце. И еще кое-чего, а также красивых, длинных ног.

— Но у тебя есть кое-что другое.

— Это точно, — сказал он. — Но прошлой ночью в обществе кота и подушки оно не пригодилось.

— Постараюсь сегодня заменить тебе кота. Нам еще долго ехать?

— Одиннадцать минут.

— В нашей ситуации это много.

— Могу сам сесть за руль, и тогда доедем за восемь.

— Нет, пожалуйста, не надо, и вспомни, как я учила тебя терпеливости.

— Такого разумного и одновременно дурацкого урока я в жизни больше не получал. Хочешь, потренируйся сейчас.

— А надо?

— Нет. Осталось восемь минут.

— У тебя там уютно? Кровать широкая?

— Увидим, — сказал Томас. — У тебя что, появились прежние сомнения?

— Нет, — покачала она головой. — Просто хочу большую-пребольшую постель. Чтоб позабыть об армии.

— У меня есть большая постель, — сказал он. — Но на всю армию не хватит.

— Не груби, — осадила она его. — Знал бы ты этих воздушных асов. Самые лучшие из них кончают тем, что показывают фотографии своих жен.

— Рад, что не знаком с ними. Мы хоть и пропитаны морской солью, но не называем себя морскими волками.

— Расскажешь мне про это? — спросила она, умело расположив руку в его кармане.

— Нет.

— Знаю — ты никогда не расскажешь, за это я тебя и люблю. Но я любопытная, люди задают вопросы, и я тревожусь.

— Любопытная — это нормально, — сказал он. — Но тревожиться не надо. Тебе известно, что любопытство сгубило кошку? У меня есть кот, он тоже любопытный. — Томас Хадсон вспомнил Бойза. А потом добавил: — А тревоги подкашивают крупных дельцов прямо в расцвете лет. Надеюсь, за тебя не нужно тревожиться?

— Только как за актрису. Да и то чуть-чуть. Осталось всего две минуты. Здесь красивые места — мне нравится. А можно позавтракать в постели?

— А потом поспим?

— Да. Это не грех, если не опоздать на самолет.