— Как бы то ни было, платите вы, — заявил Худший мэр. — И продолжим обсуждать нашу программу.

— А как мы относимся к Домашнему Очагу?

— Это святыня. Сродни религии. Здесь надо действовать тонко и осторожно. Может, так: Abajo los padres de familias?[107]

— Этим мы как бы воздаем дань уважения. Почему не просто — Долой Домашний Очаг!

— Сказано прекрасно, с большим чувством, но многие могут спутать это с бейсболом.

— А как быть с Детьми?

— Пусть приходят на мои выборы, если достигли возрастного ценза, — сказал Худший мэр.

— Наша позиция в отношении развода? — спросил Томас Хадсон.

— Тоже щекотливая тема, — сказал Худший мэр. — Bastante espinoso[108]. Сами вы как относитесь к разводу?

— Может, не будем касаться развода? А то это вступит в конфликт с нашей защитой Домашнего Очага.

— Хорошо. Проехали. А теперь посмотрим…

— Куда тебе смотреть? Ты совсем окосел, — сказала Молодчина Лил.

— Не критикуй меня, женщина. Одну вещь нам необходимо сделать, — возразил Худший мэр.

— Какую?

— Orinar[109].

— Согласен, — услышал Томас Хадсон со стороны свой голос. — Это главное.

— Отсутствие водопровода — тоже главное. Вода — в основе всего.

— Нет, алкоголь.

— Алкоголя по сравнению с водой в нас не так и много. Больше всего воды. Вот ты ученый. Скажи, сколько в нас воды?

— Восемьдесят семь и три десятых процента, — ответил Томас Хадсон наугад, зная, что он не прав.

— Верно, — согласился Худший мэр. — Так поспешим, пока мы еще в силах двигаться.

В мужской комнате благообразный негр спокойно читал брошюру о розенкрейцерах. Он готовил недельное домашнее задание по изучаемому им курсу. Томас Хадсон вежливо поздоровался с ним, тот так же вежливо ответил.

— Сегодня холодно, сэр, — заметил служитель, читавший религиозную литературу.

— Ты прав. Холодновато, — сказал Томас Хадсон. — Как идут занятия?

— Хорошо, сэр. Лучше, чем можно было ожидать.

— Я рад, — сказал Томас Хадсон. И затем, обращаясь к Худшему мэру, у которого возникли какие-то трудности: — Я член одного лондонского клуба, половина членов которого испытывают трудности с мочеиспусканием, а другая — с недержанием мочи.

— Занятно, — отозвался Худший мэр, закончив свое дело. — А как называется этот клуб? Не Club Mundial?[110]

— Нет. По правде говоря, я забыл его название.

— Как? Забыли название своего клуба?

— Да. А что тут такого?

— Думаю, нам стоит повторить. Сколько стоит помочиться?

— Сколько дадите, сэр.

— Я заплачу, — объявил Томас Хадсон. — Люблю за это платить. Словно цветы покупаешь.

— Это не может быть Королевский клуб автомобилистов? — спросил негр, вставая, чтобы подать полотенце.

— Нет, ни в коем случае.

— Простите, сэр, — сказал поклонник розенкрейцеров. — Я слышал, что это один из самых больших лондонских клубов.

— Так оно и есть. Один из самых больших. Возьми, купи что-нибудь на свой вкус. — И Томас Хадсон протянул ему доллар.

— Зачем вы дали целый песо? — спросил его Худший мэр, когда, выйдя из туалета, они снова погрузились в шум бара, ресторана и гул, доносящийся с улицы.

— Да он мне не очень и нужен.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Худший мэр. — С вами все в порядке?

— В полном порядке, — ответил Томас Хадсон. — Большое вам спасибо.

— Ну, как поход? — спросила со своего табурета у стойки Молодчина Лил.

Томас Хадсон посмотрел на нее и словно бы опять впервые увидел. Теперь она была темнее и толще.

— Отличный поход, — ответил он. — Когда путешествуешь, встречаешь много интересных людей.

Молодчина Лил положила руку ему на бедро и слегка сжала, а он окинул взглядом бар полный смуглых кубинцев и светлых панам, пьющих и играющих в кости людей. В открытую дверь бара лился с площади яркий солнечный свет, и он видел, как подъехала машина, швейцар, сняв фуражку, открыл заднюю дверцу, и оттуда вышла она.

Да, это была она. Ни одна другая женщина не вышла бы из машины так естественно, легко и грациозно, создавая иллюзию, что, ступая на тротуар, она оказывает ему большую честь. Женщины в течение многих лет старались походить на нее, и некоторые добивались кое-каких успехов. Но стоило появиться ей, и сразу становилось ясно, что все они лишь жалкая имитация. Сейчас на ней была военная форма, она с улыбкой о чем-то спросила швейцара, тот радостно кивнул ей, и она прошла прямо в бар. За ней шла другая женщина, тоже в форме.

Томас Хадсон встал со своего места, грудь ему словно стянуло железным обручем, дыхание перехватило. Увидев Хадсона, она сразу направилась к нему по свободному проходу между баром и столиками. Другая женщина шла за ней следом.

— Извините меня, — сказал он Молодчине Лил и Худшему мэру. — Мне нужно поговорить с подругой.

Они встретились на полпути, и он обнял ее и притянул к себе. Они сжимали друг друга в объятиях, он крепко целовал ее, и она целовала его в ответ, крепко сдавливая руками его плечи.

— Это ты. Господи, ты, — сказала она.

— Откуда занесло тебя сюда, чертовка?

— Из Камагуэя, конечно.

На них стали оглядываться. Он приподнял ее, прижал к себе, еще раз поцеловал, поставил на пол и, взяв за руку, повел к столику в углу.

— Здесь нельзя так себя вести, — сказал он. — Нас арестуют.

— Ну и пусть, — сказала она. — Знакомься, это Джинни, мой секретарь.

— Привет, Джинни, — поздоровался Томас Хадсон. — Помогите усадить эту сумасшедшую за столик.

Джинни была милая, очень некрасивая девушка. На обеих была одинаковая форма: офицерская куртка без знаков отличия, юбка, галстук, чулки и ботинки. На голове — пилотка, на левом плече — нашивка, каких раньше он не видел.

— Сними пилотку, чертовка.

— Это не разрешается.

— Все равно сними.

— Хорошо.

Она сняла пилотку, встряхнула, откинув голову, волосы и посмотрела на него. Глядя на нее, он видел высокий лоб, дивную волнистость волос все того же цвета спелой ржи с серебристым отливом, высокие скулы со слегка запавшими щеками, от взгляда на которые щемит сердце, чуть плоский нос, губы, встревоженные его поцелуями, прелестную линию подбородка и шеи.

— Как я выгляжу?

— Сама знаешь.

— Ты когда-нибудь целовался с женщиной в форме? Не царапался об армейские пуговицы?

— Нет.

— Ты любишь меня?

— Я всегда люблю тебя.

— Нет, я не о том. Ты любишь меня прямо сейчас? В эту минуту?

— Да, — ответил он, и у него перехватило горло.

— Это хорошо, — сказала она. — Тебе бы не поздоровилось, если бы не любил.

— Ты долго здесь пробудешь?

— Только до вечера.

— Дай я тебя еще поцелую.

— Ты же сказал, нас арестуют.

— Ладно, подождем. Что будешь пить?

— Есть у них приличное шампанское?

— Есть. Но у них замечательные местные напитки.

— Похоже на то. Сколько стаканов ты уже выпил?

— Не помню. Больше десяти.

— Тебя выдают только мешки под глазами. Ты сейчас влюблен?

— Нет. А ты?

— Еще надо разобраться. Где твоя стерва-жена?

— В Тихом океане.

— Хорошо бы ей оказаться саженей на тысячу под водой. О, Томми, Томми, Томми, Томми, Томми…

— Так ты все-таки влюблена?

— Кажется, да.

— Вот чертовка.

— Правда, ужасно? Впервые после того, как я ушла от тебя, ты ни в кого не влюблен, а тут я влюбилась.

— Так это ты от меня ушла?

— Это моя версия.

— Он славный?

— Очень славный, прямо как ребенок. Он очень во мне нуждается.

— Где он сейчас?

— Это военная тайна.

— Так ты туда едешь?

— Да.

— А где ты сейчас служишь?

— В Службе организации досуга войск.