Машина взбиралась круто вверх по старой, вымощенной камнями дороге.

— Ты ничего не боишься упустить?

— Тебя, — сказал он.

— Я имею в виду работу.

— Разве похоже, что я на работе?

— Кто тебя знает. Ты великолепный актер. Худшего я не видела. Я люблю тебя, сумасшедший, — сказала она. — И помню все твои классические роли. Лучше всего тебе удавалась роль Верного Супруга, ты исполнял ее с блеском; помнится, на твои брюки выплеснулся сок, и всякий раз, когда ты смотрел на меня, пятно становилось все больше. Кажется, это было в «Рице».

— Там мне роль Верного Супруга лучше всего удавалась, — сказал Томас Хадсон. — Как Гаррику в Олд-Бейли[113].

— Ты что-то путаешь, — возразила она. — Лучше всего она удавалась тебе в «Нормандии».

— Когда ее сожгли, я дней шесть ни о чем другом думать не мог.

— Для тебя это не рекорд.

— Это правда, — согласился Томас Хадсон.

Автомобиль остановился у ворот, и шофер пошел их открывать.

— Так, значит, мы здесь живем?

— Да. На самой вершине. Прости, что дорога в таком жалком состоянии.

Автомобиль миновал рощицу из манговых деревьев и фламбойянов, обогнул навесы для скота и по круглой подъездной аллее подкатил к дому. Томас Хадсон распахнул дверцу, и она ступила на землю так, словно оказывала той бескорыстную и щедрую услугу.

Она подняла глаза на открытые окна спальни. Большие — они в чем-то напомнили ей «Нормандию».

— Никуда я не полечу, — сказала она. — Разве я не могу заболеть? Болеют же другие женщины.

— Два знакомых врача даже под присягой поклянутся, что ты больна.

— Чудесно, — сказала она, поднимаясь по лестнице. — Надеюсь, их не придется звать на обед?

— Нет, — ответил он, открывая перед ней дверь. — Просто позвоню им и пошлю шофера за свидетельством.

— Решено, — сказала она. — Я больна. Пусть на этот раз военные развлекают себя сами.

— Ты все равно улетишь.

— Нет. Я буду развлекать тебя. Тебя давно не развлекали как следует?

— Да.

— И меня — да. Как в этом случае правильно сказать — «да» или «нет»?

— Не знаю, — ответил он, крепко прижал ее к себе, заглянул в глаза и отвел взгляд в сторону. Открыв дверь в большую спальню, он задумчиво произнес: — Скорее, «нет».

Окна были распахнуты, в комнате гулял ветер, но в жаркую погоду это было даже приятно.

— Похоже на «Нормандию». Ты специально так сделал, ради меня?

— Конечно, дорогая, — солгал он. — А ты как думала?

— Ты враль почище меня.

— Нет, тут тебя не превзойти.

— Не надо лгать. Просто притворимся, что ты это сделал для меня.

— Я это сделал для тебя. Только тогда ты выглядела немного по-другому.

— А ты покрепче обнять не можешь?

— Могу, но боюсь поломать кости. — И, помолчав, добавил: — Или тогда надо лечь.

— А кто против?

— Во всяком случае, не я, — сказал он и, взяв ее на руки, понес к постели. — Позволь, я опущу жалюзи. Я не возражаю, чтобы ты развлекала армию. Но для развлечения слуг существует радио. Мы им не нужны.

— Иди же ко мне, — сказала она.

— Иду.

— И вспомни все, чему я тебя учила.

— Я и так помню.

— Не всегда.

— А… тогда, — сказал он. — Где мы с ним познакомились?

— Просто встретились. Разве не помнишь?

— Послушай, давай покончим с воспоминаниями — не будем говорить, не будем говорить, не будем говорить…

Когда все закончилось, она сказала:

— Даже на «Нормандии» людям хочется есть.

— Сейчас вызову слугу.

— Но он меня не знает.

— Вот и узнает.

— Нет. Лучше пойдем посмотрим дом. Что ты нарисовал за последнее время?

— Да ничего.

— У тебя что, нет времени?

— А ты как думала?

— Но не всегда же ты в море. Бываешь и на берегу.

— Что ты имеешь в виду, говоря «на берегу»?

— Том, — сказала она. Теперь они находились в гостиной и сидели в больших старых креслах, и она сняла туфли, чтобы чувствовать ногами циновку. А потом, свернувшись в кресле калачиком, она, чтобы доставить ему удовольствие, расчесала волосы и, зная, как это на него действует, иногда встряхивала их, и они колыхались тяжелой, шелковистой волной.

— А, чтоб тебя, — вырвалось у Томаса Хадсона. — Дорогая, — добавил он.

— Ты достаточно меня проклинал, — сказала она.

— Не будем об этом говорить.

— Почему ты женился на ней, Том?

— Потому что ты тогда влюбилась.

— Не очень-то веская причина.

— Никто и не говорит, что веская. И я особенно. Только давай не будем вспоминать мои ошибки, а потом обсуждать их, ладно?

— Как я захочу.

Вошел большой черно-белый кот и потерся о ее ногу.

— Похоже, он обознался, — сказал Томас Хадсон. — А может, становится слишком умным.

— Так это…

— Ну конечно. Он самый. Бой, — позвал кота Томас Хадсон.

Кот подошел к нему и вспрыгнул на колени. Ему было все равно, у кого сидеть.

— Мы можем оба любить ее, Бой. Посмотри на нее хорошенько. Такой женщины тебе больше не увидеть.

— Так ты спишь с этим котом?

— Да. А что, есть возражения?

— Никаких. Он гораздо симпатичнее мужчины, с которым сплю я, и он такой же грустный.

— Нам обязательно о нем разговаривать?

— Нет. Как и тебе не обязательно притворяться, что ты не выходил в море — воспаленные глаза и трещинки у уголков глаз все равно выдают правду, и волосы выгорели от солнца, как будто ты…

— И еще я хожу вразвалочку, на плече у меня сидит попугай, и я колочу людей деревянной ногой. Послушай, дорогая, я действительно иногда выхожу в море, ведь я маринист и выполняю работу для Музея природоведения. И этому не должна мешать даже война.

— Наука священна, — сказала она. — Я запомню твой вымысел и буду его придерживаться. Том, ты правда ее больше не любишь?

— Ни капельки.

— И все еще любишь меня?

— Разве я тебе это не доказал?

— Ты мог сыграть. Всегда верный любовник, с какими бы шлюхами я тебя ни заставала. «Но я не изменял твоей душе, Кинара»[114].

— Я всегда говорил, что образованность тебя погубит. Эти стихи были мне не интересны уже в девятнадцать.

— А я всегда говорила, что если бы ты рисовал во всю данную тебе мощь вместо того, чтобы предаваться фантазиям и влюбляться в разных…

— Жениться, ты хотела сказать.

— Нет. Жениться — тоже плохо. Но ты еще и влюблялся в них, и тогда я не могла тебя уважать.

— Как же! Помню эту миленькую фразу: «Я не могу тебя уважать». Продай мне ее за любую цену, и выбросим эти слова из обращения.

— Теперь я тебя уважаю. Но ты ведь не любишь ее?

— Я люблю тебя, уважаю тебя, а ее не люблю.

— Чудесно. Я так рада, что заболела и не могу лететь.

— Я на самом деле уважаю тебя. И какую бы глупость ты ни сделала, ничего не изменится.

— Ты прекрасно ко мне относишься и всегда исполняешь свои обещания.

— А какое было последнее?

— Не помню. Но если оно было, ты его точно не сдержал.

— Может, не будем об этом, красавица моя?

— Хотелось бы.

— У нас может получиться. Раньше получалось.

— Нет. Это неправда. И тому есть реальное доказательство. Ты думаешь, что достаточно всего лишь заниматься любовью с женщиной. И не догадываешься, что ей хочется гордиться тобой. Не проявляешь нежности в мелочах.

— Не веду себя как младенец — тебе ведь такие мужчины нравятся, их можно опекать.

— Если бы ты больше нуждался во мне и я чувствовала себя необходимой, а то все сводилось к дай-возьми и убери-я-не голоден.

— Для чего мы сюда приехали? Морали читать?

— Мы приехали сюда, потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был достоин самого себя.

— И еще тебя, и Господа Бога, и остальных абстракций. А ведь я даже не абстракционист. Ты, наверное, потребовала бы, чтобы Тулуз-Лотрек не заглядывал в бордели, Гоген не подхватил сифилис, а Бодлер вовремя возвращался домой. Пусть я не так хорош, как они, но все-таки шла бы ты к черту!