— Это все северный ветер.

— Но ты всегда говорил, что северный ветер тебя бодрит и придает куражу. Помнишь, сколько раз мы занимались любовью, потому что дул северный ветер?

— И не сосчитать.

— Ты всегда его любил и даже купил мне пальто для таких холодных дней.

— Красивое пальто.

— Я уже много раз могла бы его продать, — сказала Молодчина Лил. — Даже вообразить себе не можешь, сколько было желающих его купить.

— Сегодня погода как раз для него.

— Развеселись, Том. Ты же всегда радовался, когда пьешь. Допей этот стакан и закажи еще.

— Если я буду быстро пить, у меня заболит голова.

— Тогда пей медленно, глотками. А я выпью еще highbalito.

Она приготовила себе хайбол, взяв бутылку, оставленную Серафином на стойке перед ней, а Томас Хадсон посмотрел и сказал:

— Совсем как чистая вода. Такой цвет у реки Файрхол, до впадения ее в Гиббон, от которого образуется Мэдисон. Но если плеснешь еще виски, получится цвет речушки, которая зарождается в кедровой трясине и впадает в Медвежью реку у поселка Уаб-Ми-Ми.

— Какое смешное название — Уабмими, — сказала Молодчина Лил. — А что оно означает?

— Не знаю, — ответил Томас Хадсон. — Это индейское название. Наверное, когда-то я знал его значение, но забыл. Оно на языке оджибве.

— Расскажи мне про индейцев, — попросила Молодчина Лил. — О них я люблю слушать даже больше, чем о психах.

— На побережье живет довольно много индейцев. Это индейцы — поморяне, они ловят и сушат рыбу, а еще работают угольщиками.

— Не надо про кубинских индейцев — они все мулаты.

— Нет, не все. Некоторые чистокровные индейцы. Думаю, их предков давно привезли пленниками с Юкатана.

— Не люблю я yucatecos.

— А я очень люблю.

— Расскажи про Уабмими. Это на Дальнем Западе?

— Нет, на Севере. Недалеко от Канады.

— Я была в Канаде. Приплыла в Монреаль на экскурсионном пароходе, но все время лил дождь, и я так ничего и не увидела. И в тот же вечер мы уехали на поезде в Нью-Йорк.

— Неужели дождь шел все время?

— Не переставая. А до того, как пароход вошел в устье реки, стоял густой туман и временами шел снег. Ну ее, эту Канаду. Расскажи лучше про Уабмими.

— На реке рядом с поселком была лесопилка. А через сам поселок проходила железная дорога, и вдоль рельсов были свалены кучи опилок. Поперек реки проходило заграждение, сдерживающее бревна, и река была ими запружена. Однажды, когда я ловил там рыбу и захотел попасть на другой берег, мне пришлось ползком перебираться по бревнам. Одно бревно пошатнулось подо мной, я поскользнулся и ушел под воду. Когда я всплыл, бревна уже сомкнулись, и мне не удавалось пролезть между ними. Там было темно, руки мои нащупывали лишь древесную кору. Я не мог раздвинуть бревна, чтобы глотнуть воздуха.

— И что ты сделал?

— Утонул.

— Не смей так говорить. Скажи скорее, что ты сделал?

— Я понял, что действовать надо очень быстро, стал ощупывать ближайшее бревно и добрался до того места, где оно соприкасалось с соседним. Тогда я поднатужился, с силой толкнул бревна, и они слегка разошлись. Я просунул в отверстие кисти, потом предплечья и локти и, работая локтями, сумел наконец высунуть голову и опереться руками о бревна. Я чувствовал, как всем сердцем люблю эти бревна, и долго висел между ними, обхватив их руками. От бревен вода казалась коричневой. А в речушке, впадающей неподалеку, она была такого цвета, как твой напиток.

— Я бы не смогла раздвинуть эти бревна.

— Я и сам не думал, что смогу.

— Как долго ты был под водой?

— Понятия не имею. Помню только, что долго висел, облокотившись на бревна, прежде чем смог что-то делать.

— Мне нравится эта история. Но после нее могут сниться плохие сны. Расскажи что-нибудь веселое, Том.

— Ладно, — сказал он. — Дай подумать.

— Не надо думать. Расскажи первое, что придет в голову.

— Будь по-твоему, — сказал Томас Хадсон. — Когда Том-младший был совсем маленьким…

— Que muchacho mas guapo![52] — перебила его Молодчина Лил. — Que noticias tienes de el?[53]

— Muy buenas[54].

— Me allegro[55], — сказала Молодчина Лил, на глаза которой навернулись слезы при мысли о Томе-младшем, летчике. — Siempre tengo su fetografia en uniforme con el sagrado Corazon de Jesus arriba de la fotografia y al lado la virgin del Cobre[56].

— Ты свято веришь в милость Богоматери из Кобре?

— Да. Слепо верю.

— Храни эту веру и дальше.

— Она все время заботится о Томе.

— Это хорошо, — сказал Томас Хадсон. — Серафин, еще двойную порцию. Хочешь услышать веселую историю?

— Очень хочу, — сказала Молодчина Лил. — Пожалуйста, расскажи что-нибудь веселое. А то я опять загрустила.

— Pues el happy story es muy sencillo[57], — сказал Томас Хадсон. — Тому было всего три месяца, когда мы первый раз повезли его в Европу на старом пароходике, медленно ползущем через океан. Все время штормило. Пароход пропах трюмной водой, машинным маслом, смазкой на медных иллюминаторах, уборными и дезинфицирующим средством — большими розовыми брикетами в писсуарах…

— Ну и где твоя веселая история?

— Si, mujer[58]. Ты ошибаешься. Это веселая история, очень веселая. Ну, я продолжаю. Еще на пароходе пахло ванными — мыться полагалось в определенные часы (иначе стюард презрительно посматривал на тебя) — и горячей соленой водой, льющейся из медных кранов, и мокрой деревянной решеткой на полу, и накрахмаленной курткой стюарда. Так же тошнотворно пахло дешевой английской стряпней и окурками сигарет «Вудбайнз», «Плейерз» и «Голд Флейкс» из курительной комнаты и прочих мест, куда их швыряли. Там не было ни одного приятного запаха, а ведь у англичан, как тебе известно, и у мужчин, и у женщин, от кожи идет весьма специфический запах, они сами его чувствуют, все равно как негры — наш, и поэтому они должны как можно чаще мыться. От них никогда не пахнет так сладко, как от коровьего дыхания, и даже курящий англичанин не скроет этого неприятного запаха, а, напротив, только его усилит. Хорошо пахнут их твидовые пиджаки и кожаная обувь, и упряжь тоже хорошо пахнет. Но лошадей на кораблях не держат, а твидовые пиджаки пропитаны табачной вонью. Чтобы вдохнуть на этом пароходе что-то приятное, нужно было уткнуться носом в высокий стакан с сухим, искристым девонским сидром. Дивный запах, и я спасался им так часто, как мог себе позволить. Может, даже чаще.

— Уф, хоть немного повеселее.

— Подхожу к самому веселому. Наша каюта располагалась очень низко — чуть выше уровня воды, и иллюминатор приходилось держать всегда закрытым. Было видно, как мимо проносится вода и как иногда зеленой волной она окатывает окно. Связав наши кофры и чемоданы, мы воздвигли нечто вроде баррикады, чтобы Том не смог свалиться с койки, и когда мы с его матерью спускались проверить сына, он, если не спал, каждый раз встречал нас смехом.

— В три месяца он уже смеялся?

— Еще как! Я никогда не слышал, чтобы он плакал.

— Que muchacho mas lindo y mas guapo![59]

— Да, — сказал Томас Хадсон. — Прекрасный мальчик. Хочешь, расскажу еще одну веселую историю о нем?

— Почему ты ушел от его красивой матери?

— Так сложились обстоятельства. Так хочешь еще одну историю?

— Хочу. Но пусть в ней будет меньше запахов.

— Этот хорошо взбитый замороженный дайкири напоминает морскую волну, идущую от бака, когда корабль делает тридцать узлов. А каков был бы замороженный дайкири, если бы он еще и фосфоресцировал?