— Добавь в него фосфора. Правда, думаю, что это не пошло бы ему на пользу. У нас на Кубе люди иногда кончают с собой, наевшись фосфорных головок от спичек.

— Или выпив tinte rapido?[60] Кстати, что это такое?

— Жидкий черный краситель для обуви. Но девушки, которым не повезло в любви, или те, которых обманули женихи — обесчестили и сбежали, не женившись, чаще всего обливаются спиртом и поджигают себя. Это классический способ самоубийства.

— Знаю, — сказал Томас Хадсон. — Аутодафе.

— Тут уж не спасти. Они почти всегда умирают. Сначала огонь охватывает голову, а потом и все тело. «Быстрый краситель» — скорее, эффектный жест. Йод — тоже.

— О чем это вы так зловеще беседуете? — спросил бармен Серафин.

— О самоубийствах.

— Hay mucho[61], — сказал Серафин. — Особенно среди бедных. Что-то не припомню, чтобы богатый кубинец покончил с собой. А ты?

— Помню, — сказала Молодчина Лил. — Было несколько случаев, все хорошие люди.

— Ты все помнишь. Сеньор Томас, возьмите что-нибудь поесть к выпивке. Un poco de pescado? Puerco frito?[62] Холодные закуски?

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон. — Несите что хотите.

Серафин поставил перед ним блюдо с хрустящими, покрытыми поджаристой корочкой ломтиками свинины и блюдо со снэппером, запеченным в тесте с желтоватой корочкой, из-под которой проглядывала розоватая кожица с белой нежной мякотью внутри. Серафин был высокий молодой человек с грубоватой речью, и походка у него была тяжелая из-за башмаков на деревянной подошве — он надевал их, чтобы не промочить ноги за стойкой, где всегда было что-то разлито.

— Хотите холодные закуски?

— Нет. Этого достаточно.

— Бери все, что предлагают, Том, — посоветовала Молодчина Лил. — Тебе ведь знакомы здешние порядки.

У этого бара была репутация дорогого заведения. Но здесь подавали бесплатно много разных горячих закусок — не только жареную рыбу и свинину, но также говядину во фритюре и сандвичи по-французски — с сыром и ветчиной. Бармены смешивали дайкири в огромном шейкере, и на дне всегда оставалось по крайней мере порции полторы.

— Ну как, стало тебе повеселее? — спросила Молодчина Лил.

— Стало.

— Том, скажи, что тебя так печалит?

— El mundo entero[63].

— А кого он не печалит? Жизнь с каждым годом все хуже. Но нельзя же все время предаваться грусти.

— Это не противозаконно.

— Закон тут ни при чем. Мы сами должны понимать, что для нас плохо.

Спор о морали с Молодчиной Лил — не то, что мне сейчас требуется, подумал Томас Хадсон. А что тебе требуется, сукин сын? Надраться как следует? Возможно, ты и так уже надрался, только не замечаешь этого. Но так ты ничего не добьешься и никогда не получишь снова того, что тебе нужно. Однако есть некоторые облегчающие боль средства, и к ним стоит прибегать. Так что вперед! Действуй!

— Voy a tomar otro de estos grandes sin azucar[64], — сказал он Серафину.

— En seguida, Don Tomas[65], — ответил Серафин. — Вы что, собираетесь побить свой рекорд?

— Нет. Я просто пью.

— Когда ставили рекорд, вы тоже не спешили, — сказал Серафин. — Пили спокойно и уверенно с утра до вечера. И ушли на своих двоих.

— К черту рекорд!

— А у вас есть шанс его побить, — заверил его Серафин. — Продолжайте пить и мало есть — вот отличный шанс.

— Том, побей свой рекорд, — попросила Молодчина Лил. — Я буду свидетельницей.

— Не нужны ему другие свидетели, — сказал Серафин. — Достаточно меня. А когда я уйду, передам счет Константе. Да вы уже сейчас рекорд перекрыли.

— Плевать я хотел на рекорд!

— Сейчас вы в хорошей форме. Пьете равномерно и устойчиво, и пока спиртное на вас не сказывается.

— К чертовой матери рекорд!

— Ладно. Como usted quiere[66]. Буду все равно вести счет — вдруг передумаете.

— Он и так не собьется, — сказала Молодчина Лил. — У него копии чеков.

— Чего ты хочешь, женщина? Тебе нужен настоящий рекорд или липовый?

— Никакой. Я хочу хайбол с минералкой.

— Como siempre[67], — уточнил Серафин.

— Я и бренди пью.

— Не хотел бы я при этом присутствовать.

— Знаешь, Том, однажды я упала, садясь в трамвай, и чуть не погибла.

— Бедная Молодчина Лил, — сказал Серафин. — Какая опасная и полная приключений жизнь!

— Да уж лучше твоей. Вечно стоишь за стойкой в деревянных башмаках и обслуживаешь пьяниц.

— Это моя работа, — возразил Серафин. — Наливать спиртное таким выдающимся пьяницам, как ты, — большая честь.

К ним подошел Генри Вуд. Он встал рядом — высокий, взмокший от пота и явно взволнованный изменениями в планах. Томас Хадсон подумал, что ничто не может так обрадовать Генри, как внезапная перемена в планах.

— Мы едем к Альфреду, в его «Дом греха», — сказал он. — Ты с нами, Том?

— Уилли ждет тебя в «Баскском баре».

— Не думаю, что стоит брать Уилли.

— Но тогда надо его предупредить.

— Я ему позвоню. Так ты поедешь? Будет весело.

— Тебе надо бы поесть.

— Я съем большой, вкусный обед. Как ты?

— Отлично, — ответил Томас Хадсон. — Правда отлично.

— Идешь на рекорд?

— И не думаю.

— Вечером увидимся?

— Вряд ли.

— Если хочешь, я приеду и переночую у тебя.

— Не надо. Развлекайся. Только поешь что-нибудь.

— Я съем сытный обед. Честное слово.

— И еще не забудь позвонить Уилли.

— Позвоню. Не сомневайся.

— А где находится этот «Дом греха»?

— В прекрасном месте. Дом выходит на гавань, хорошо обставлен, и вообще там уютно.

— Я спрашиваю адрес.

— Адреса не знаю, но Уилли его передам.

— Тебе не кажется, что Уилли может обидеться?

— Ничего не поделаешь, Том. Я правда не могу пригласить его туда. Ты знаешь, как я люблю Уилли. Но есть места, куда я никак не могу его пригласить. Ты сам понимаешь.

— Ладно. Только обязательно позвони.

— Даю слово. И еще обещаю съесть первоклассный обед.

Генри улыбнулся, похлопал по плечу Молодчину Лил и вышел из бара. Для такого великана он двигался очень грациозно.

— А что за девочки в этом «Доме греха»? — спросил Томас Хадсон.

— Да сейчас особо нет никаких, — сказала Молодчина Лил. — Есть там нечего. И сомневаюсь, чтобы выпивки было много. Поедешь туда или, может, ко мне?

— К тебе. Но чуть позже.

— Тогда расскажи мне еще веселую историю.

— Хорошо. О чем?

— Серафин, — позвала Лил. — Принеси Томасу еще двойной замороженный дайкири — без сахара. Tengo todavia mi highbalito[68]. — И обращаясь к Томасу Хадсону: — Расскажи о времени, когда ты был очень счастлив. Только без запахов.

— Без запахов нельзя, — сказал Томас Хадсон. Он видел, как Генри Вуд прошел через площадь и теперь садился в спортивный автомобиль богатого сахарного плантатора по имени Альфред. Генри Вуд был слишком большой для такой машины. Он для всего большой, подумал Томас Хадсон. Хотя есть три-четыре вещи, где это не помеха. Нет, не думай об этом, сказал он себе. Сегодня у тебя выходной. Ну и пользуйся таким днем.

— О чем же тебе рассказать?

— О чем я просила.

Томас Хадсон смотрел, как Серафин льет из шейкера в высокий бокал дайкири и верхняя часть напитка выплескивается через край на стойку. Узкую ножку Серафин просунул в прорезь картонного держателя, и Томас поднял тяжелый бокал, ледяной выше ножки, сделал большой глоток и, прежде чем проглотить, подержал во рту, почувствовав языком и зубами приятный холодок.