— «Что-то» у меня и так есть.

— Ну, конечно. Тебя любит твой кот Бойз. Знаю. Сам видел. Как поживает этот чокнутый кот?

— Все такой же чокнутый.

— Я от него просто тащусь, — сказал Уилли. — Просто тащусь.

— Он без меня сильно тоскует.

— Ведь так? Я бы рехнулся, если бы мне пришлось столько страдать, сколько этому коту. Что будешь пить, Томас?

— Повторю.

Уилли обнял Молодчину Лил за ее необъятную талию.

— Не обижайся, Лили, — сказал он. — Ты хорошая девушка. У меня и в мыслях не было тебя обидеть. Я виноват. Просто с чувствами не совладал.

— Больше не будешь такое говорить?

— Нет. Только если опять чувства нахлынут.

— Давай выпьем, — предложил Томас Хадсон. — Твое здоровье, старина.

— Теперь ты дело говоришь, — поддержал его Уилли. — Стал похож на себя прежнего. Жаль, что с нами нет Бойза. Он гордился бы тобой. Значит, ты понял, что я имел в виду, когда говорил, что надо раскрывать душу?

— Да. Понял.

— Ну и хватит об этом, — сказал Уилли. — Из души весь мусор вон — пусть летит в помойку он! Нет, ты только взгляни на этого паршивца Генри. Как думаешь, чего он весь мокрый от пота в такой холодный день, как сегодня?

— Все из-за девчонок, — сказала Молодчина Лил. — Он на них прямо помешался.

— Точно, помешался, — поддержал ее Уилли. — Если пробуравить ему голову полудюймовой дрелью, так оттуда женщины так и посыплются. Помешался. Можно бы употребить словцо и покрепче?

— Помешался — по-испански звучит довольно круто.

— Помешался? Нет, чепуха. Будет сегодня время — подыщу словечко похлеще.

— Том, давай пересядем к дальнему концу стойки. Там я буду чувствовать себя удобно, и мы сможем поговорить. Купишь мне сандвич? Я все утро моталась с Генри по городу и проголодалась.

— Я пошел в «Баскский бар», — сказал Уилли. — Приводи его туда, Лил.

— Хорошо, — ответила Молодчина Лил. — А если не пойду сама, пришлю его.

Она величаво прошла к дальнему концу стойки, с кем-то из мужчин обмениваясь приветствиями, кому-то улыбаясь. Все отвечали ей с уважением. Почти каждый из них хоть раз за двадцать пять лет был ее любовником. Дойдя до конца стойки, Молодчина Лил села и улыбнулась Томасу Хадсону, и он тут же направился к ней, захватив с собой чеки. У нее была милая улыбка, прекрасные темные глаза и роскошные черные волосы. Когда у корней волос по линии лба и вдоль пробора появлялась седина, она просила у Томаса Хадсона деньги на краску, и после парикмахерской ее волосы были опять черными, блестящими и красивыми, как у юной девушки. Кожа у нее была гладкая, как слоновая кость с оливковым отливом (если такой найдется у слоновой кости) и с легким дымчато-розовым оттенком. Томасу Хадсону этот цвет всегда напоминал цвет хорошо выдержанной древесины махагуа, только что распиленной, натертой песком и слегка навощенной. Нигде больше он не видал такого дымчатого, чуть зеленоватого тона. Только у махагуа не было розового оттенка. Розовый оттенок придавали румяна, которые делали кожу еще нежнее — как у молодой китаяночки. Ее красивое лицо было устремлено к нему, и чем ближе он подходил, тем оно становилось красивее. Но когда Томас Хадсон сел рядом, перед ним оказалось грузное тело, румянец вблизи выглядел искусственным, и в лице уже не было тайны, хотя оно по-прежнему оставалось красивым.

— Прекрасно выглядишь, Лил.

— О, Том, я так растолстела. Мне самой стыдно.

Томас Хадсон положил руку на ее мощное бедро и сказал:

— Тебе это идет.

— Мне не по себе, когда я иду через бар.

— У тебя получается красиво. Плывешь, как корабль.

— Как наш дружок?

— Он в порядке.

— Когда мы с ним встретимся?

— Когда хочешь. Хоть сейчас.

— Нет, не сейчас. А скажи, Том, о чем это говорил Уилли? Я что-то не поняла.

— Да так, нес околесицу.

— Нет, не то. Он говорил что-то о тебе и твоих неприятностях. Это связано с твоей сеньорой?

— Нет. Послать бы куда подальше мою сеньору!

— Самое милое дело. Но это невозможно — ее здесь нет.

— Да. Это верно.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Просто взгрустнулось.

— Расскажи мне, Том. Прошу тебя.

— Нечего рассказывать.

— Ты можешь мне довериться, сам знаешь. Генри рассказывает мне по ночам о своих горестях и плачет. Уилли вообще делится жуткими вещами. Тут речь идет уже не о горестях, а о страшных делах. Ты тоже можешь излить душу. Все рассказывают мне все. Только ты не хочешь.

— Мне это никогда не помогало. Только хуже становилось.

— Том, зачем Уилли говорит всякие грубости? Разве он не понимает, как мне больно слышать такие слова? Ведь он знает, что сама я их не говорю, не делаю ничего свинского и не занимаюсь всякими извращениями.

— Поэтому мы и зовем тебя Молодчина Лил.

— Если бы мне за извращения платили большие деньги, я все равно отказалась бы и предпочла остаться бедной.

— Знаю. Ты ведь хотела съесть сандвич?

— Я еще не проголодалась.

— Тогда, может, выпьешь?

— Да. Том, пожалуйста, ответь мне. Уилли тут говорил, что в тебя влюблен кот. Это правда?

— Правда.

— Какой ужас!

— Вовсе нет. Я и сам в него влюблен.

— Том, ты говоришь жуткие вещи. Не дразни меня, пожалуйста. Уилли дразнил и довел до слез.

— Я люблю этого кота, — сказал Томас Хадсон.

— Не хочу даже слышать об этом. Скажи лучше, когда поведешь меня в бар, куда ходят психи?

— На днях.

— Психи что, правда ходят туда, как все нормальные люди, чтобы повидаться и выпить?

— Правда. Разница только в том, что у них рубашки и штаны из мешковины.

— Говорят, ты играл в бейсбол за команду сумасшедшего дома против прокаженных.

— Правильно говорят. У них никогда не было лучшего подающего.

— А как ты к ним попал?

— Просто остановился в красивом месте, когда возвращался с ранчо Бойерос.

— А в этот бар ты меня действительно сводишь?

— Конечно. Но только не пугайся.

— Обязательно испугаюсь. Но с тобой мне будет не так страшно. А испугаться я хочу — потому и прошусь туда.

— Среди этих психов попадаются замечательные люди. Тебе они понравятся.

— Мой первый муж был психом. Только тяжелым.

— А Уилли ты тоже считаешь психом?

— Нет, что ты! У него просто трудный характер.

— Он много видел горя в жизни.

— А кто не видел? Уилли любит на этом спекулировать.

— Ты не права. Я знаю, о чем говорю. Можешь поверить.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. Видишь того мужчину у стойки, который говорит с Генри?

— Да, вижу.

— В постели ему нужны только всякие свинские штучки.

— Бедняга.

— Никакой он не бедняга. Он богач. Но ему нравится только porquerias[50].

— А ты никогда не любила свинские штучки?

— Никогда. Спроси кого угодно. И с девочками не баловалась.

— Молодчина Лил, — сказал Томас Хадсон.

— Разве ты хотел бы, чтоб я была другая? Ты не любишь porquerias. Тебе нравится просто заниматься любовью, испытывать радость, а потом засыпать. Уж я тебя знаю.

— Todo el mundo me conoce[51].

— Далеко не все. Каждый видит тебя по-своему. А я тебя знаю.

Томас Хадсон пил очередной замороженный дайкири, и, когда он поднимал тяжелый стакан с заиндевевшими краями, ему казалось, что подо льдом он видит море. То, что было наверху, напоминало след за кормой, а прозрачная жидкость внизу была похожа на морскую воду, которую на мелководье над глинистым дном разрезает нос катера. Почти тот же цвет.

— Хорошо бы существовал напиток цвета морской воды на глубине восьмисот саженей, когда стоит мертвый штиль, солнце в зените, а в море полно планктона, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Давай пить этот мелководный коктейль.

— Что с тобой, Том? Что-то случилось?

— Нет.

— Ты такой грустный и словно немного постарел.