— Привет, Том, чертяка! — сказал он. — А мы тут все девчонок ищем.

Теперь, в баре, где не было ветра, его красивое лицо вспотело еще больше.

— Педрико, налей мне того же. Двойную порцию. Или даже больше, если получится. Рад видеть тебя, Том. Да, чуть не забыл. Ведь со мной Молодчина Лил. Иди сюда, моя красавица.

Молодчина Лил вошла через другую дверь. Лучше всего она смотрелась, когда сидела у стойки в дальнем конце: тогда расплывшееся тело скрадывало полированное дерево, а красивое, смуглое лицо было на виду. Но сейчас, когда Лил шла от входа, укрыться было негде, и она, слегка переваливаясь, торопливо, но без излишней суеты, преодолела расстояние до стойки и села на высокий табурет, с которого только что поднялся Томас Хадсон. Это заставило его пересесть на соседнее место справа и таким образом прикрыть ее непомерные формы с фланга.

— Привет, Том, — сказала она и поцеловала Томаса Хадсона. — Генри просто ужасный.

— Никакой я не ужасный, красавица моя, — возразил Генри.

— Нет, ужасный, — настаивала Лил. — И с каждым разом все ужаснее. Защити меня от него, Томас.

— Что ж в нем такого ужасного?

— Сходит с ума по одной крошке, а она и слышать о нем не хочет. И никуда с ним не пойдет, потому что очень его боится, ведь он такой огромный и весит двести тридцать фунтов.

Генри Вуд покраснел, еще сильнее вспотел и выпил почти половину стакана.

— Двести двадцать пять, — сказал он.

— Ну, что я говорил? — сказал смуглый парень. — Точные мои слова.

— По какому такому праву ты тут язык распустил? — спросил его Генри.

— Две шлюхи. Две потаскухи. Две потрепанные портовые девки. На них пробы негде ставить, а на уме у этих сучек одни деньги. Мы их трахнули. Потом поменялись. Они даже с места не сдвинулись. А когда я сказал что-то ласковое, от сердца, то я, видите ли, грубиян.

— Они действительно не так чтоб очень хороши, — сказал Генри и снова покраснел.

— Не так чтоб очень? Да их надо облить бензином и поджечь.

— Ужас какой! — воскликнула Молодчина Лил.

— Да, леди, — сказал смуглый парень. — Я и впрямь ужасный.

— Уилли, хочешь я дам тебе ключи от «Дома греха»? Поезжай, посмотри, все ли там в порядке.

— Не хочу, — ответил Уилли. — Ты забыл, но ключ у меня и так есть, а смотреть, все ли там в порядке, мне не интересно. Порядок будет только, если ты или я вышвырнем этих дешевок на улицу.

— А если других не найдем?

— Надо найти. Лилиан, ты бы поднялась с табурета и обзвонила всех. Плевать на эту карлицу. Выбрось ее из головы, Генри. Если зациклишься на ней, попадешь в психушку. Уж я-то знаю. Сам психом был.

— Ты и теперь псих, — сказал Томас Хадсон.

— Может, так и есть, Том. Тебе виднее. Но я хотя бы не интересуюсь гномихами. — (Это слово он произносил как «ганомихами».) — Если Генри нужна ганомиха, это его дело. Только, думаю, он вбил себе это в голову, она ему не нужна, как не нужны однорукие или одноногие женщины. Ему надо забыть проклятую ганомиху и заставить Лилиан усесться за телефон.

— Я никогда не откажусь от любой хорошей девушки, — сказал Генри. — Ты что-то не то говоришь, Уилли.

— Не нужны нам хорошие девушки, — сказал Уилли. — С ними свяжешься — и вовсе свихнешься. Я прав, Томми? Нет ничего опаснее хороших девушек. Чуть что, тебя сразу обвинят во всех грехах — в изнасиловании или в попытке к изнасилованию. Лучше держаться подальше от хороших девушек. Шлюхи — вот что нам нужно. Милые, чистенькие, хорошенькие, дешевые шлюхи. Знающие свое дело. Лилиан, что тебе мешает снять трубку?

— Во-первых, она в руках у какого-то мужчины, а другой — стоит у табачного прилавка и ждет своей очереди, — ответила Молодчина Лил. — Плохой ты человек, Уилли.

— Я ужасный человек, — сказал Уилли. — Хуже меня никого на свете нет. Но я все-таки хочу, чтоб наш отдых был организован лучше.

— Сейчас мы пропустим еще по стаканчику, — успокоил их Генри. — А потом, не сомневаюсь, Лилиан найдет нам кого-нибудь из своих подружек. Правда, красотка?

— Конечно, — произнесла по-испански Молодчина Лил. — Разве я отказываюсь? Только позвоню я из телефонной будки. Не отсюда. Звонить из бара и неудобно, и неприлично.

— Ну, вот, опять отсрочка, — сказал Уилли. — Ладно. Сдаюсь. Пусть будет еще одна отсрочка. Тогда давайте выпьем.

— А что ты, черт возьми, делаешь? — спросил Томас Хадсон.

— Томми, я люблю тебя, — сказал Уилли. — А ты чем до сих пор занимался?

— Пил с Игнасио Натера Ревельо.

— Звучит как название итальянского крейсера, — сказал Уилли. — Был такой итальянский крейсер?

— Не думаю.

— А звучит похоже.

— Покажи чеки, — сказал Генри. — Сколько вы с ним выпили, Том?

— Игнасио взял чеки. Я выиграл выпивку у него в кости.

— И сколько вы выпили?

— По четыре, кажется.

— А что ты пил раньше?

— По дороге сюда «Том Коллинз».

— А дома?

— Там много чего.

— Да ты просто пьяница, — сказал Уилли. — Педрико, еще три двойных дайкири, а леди — по ее желанию.

— Un highbalito con aqua mineral[49], — сказала Молодчина Лил. — Томми, давай сядем у другого конца стойки. Тут не любят, когда я сижу здесь.

— Да пошли они! — сказал Уилли. — Разве добрые друзья, которые давно друг друга не видели, не имеют права выпить с тобой у этого конца стойки? Ну их к чертям!

— Сиди спокойно, здесь тебе ничего не грозит, красотка, — заверил женщину Генри. Тут он увидел в глубине зала двух знакомых фермеров и направился к ним, не дождавшись спиртного.

— Считай, он пропал, — сказал Уилли. — И про свою карлицу забудет.

— Очень он рассеянный, — сказала Молодчина Лил. — Страшно рассеянный.

— Во всем виновата жизнь, которую мы ведем, — заметил Уилли. — Постоянные поиски развлечений ради развлечений. Черт подери, к развлечениям надо относиться серьезно.

— А вот Том не рассеянный, — сказала Молодчина Лил. — Том грустный.

— Слушай, кончай эту бодягу! — разозлился Уилли. — Чего это ты сопли распустила? Один у тебя рассеянный, другой грустный. А раньше я был ужасный. Ну и что дальше? Какого черта шлюха вроде тебя взялась критиковать людей? Твое дело — нас веселить.

Молодчина Лил заплакала. Из глаз ее покатились настоящие крупные слезы, каких не увидишь и в кино. Она в любой момент могла пустить настоящую слезу, если того хотела, или в этом нуждалась, или если ее обидели.

— Не всякая мать льет такие горькие слезы, какие проливает эта шлюха, — буркнул Уилли.

— Не называй меня так, Уилли.

— Прекрати, Уилли, — вмешался Томас Хадсон.

— Ты жестокий и злой, Уилли, я тебя ненавижу, — сказала Молодчина Лил. — Не понимаю, как такие приличные люди, как Томас Хадсон и Генри, могут водить дружбу с тобой. Ты просто низкий человек и злюка.

— Такой леди, как ты, не к лицу подобные выражения, — сказал Уилли. — «Низкий человек, злюка» — некрасивые слова. Все равно что плюнуть на конец сигары.

Томас Хадсон положил руку ему на плечо.

— Выпей, Уилли. Всем сейчас невесело.

— Почему? Генри весело. Но расскажи я ему то, что узнал от тебя, ему бы точно стало невесело.

— Я просто ответил на твой вопрос.

— Я не о том. Почему ты не поделишься своим горем? Почему таил это в себе последние две недели?

— Горе не поделишь.

— Лучше копить в себе? — спросил Уилли. — Никогда не думал, что ты такой скряга.

— Я не нуждаюсь в утешениях, Уилли, — сказал Томас Хадсон. — Спасибо тебе, но я сам справлюсь.

— Хорошо. Держи это в себе. Только ничего хорошего в этом нет. Знаю по собственному опыту.

— Я тоже кое-что знаю. Серьезно говорю.

— Вот как? Возможно, твоя система лучше. Хотя ты чертовски плохо выглядишь.

— Много пью, устал и еще не успел отдохнуть.

— От той женщины весточки получаешь?

— Целых три письма получил.

— Ну и как?

— Хуже некуда.

— Ясно, — сказал Уилли. — Вот, значит, как. Что ж, храни хоть эти письма — все-таки что-то.