— Ну, что ж, — сказал Томас Хадсон. — За ваше здоровье!

— Чтоб вам провалиться! — сказал Игнасио Натера Ревельо.

Томас Хадсон почувствовал тот же укол в голову. Он три раза легонько постучал по стойке левой рукой так, чтобы Игнасио Натера Ревельо этого не заметил.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал он. — Хотите сыграем еще раз?

— Ну уж нет, — отказался Игнасио Натера Ревельо. — Для одного дня я просадил крупную сумму.

— Денег вы не проиграли. Только выпивку.

— За выпивку я обычно расплачиваюсь.

— Игнасио, а ведь вы уже третий раз говорите мне колкости, — заметил Томас Хадсон.

— Не буду скрывать, я раздражен. Слышали бы вы, как грубо разговаривал со мной ваш посол, будь он проклят.

— Повторяю — и слушать не хочу.

— В этом весь вы. И еще упрекаете меня в колкости. А ведь мы, Томас, добрые друзья. Я давно знаю вас и вашего сына Тома. Кстати, как он?

— Он убит.

— Простите. Я не знал.

— Ничего, — сказал Томас Хадсон. — Давайте выпьем. Я плачу.

— Мне очень жаль. Не могу передать, как я вам сочувствую. Как это случилось?

— Мне это еще не известно. Узнаю — скажу вам.

— А где он погиб?

— И этого не знаю. Где летал — знаю, а больше ничего.

— В Лондоне он был? Встречался с нашими друзьями?

— Да. Он летал туда несколько раз, каждый раз заходил к Уайту и видел всех, кто у него бывает.

— Хоть это утешает.

— Что именно?

— Я хочу сказать, приятно, что он повидался с нашими друзьями.

— Конечно. Не сомневаюсь, что ему было у них хорошо. Ему всегда было хорошо.

— Помянем его?

— Нет. К чертям все это, — сказал Томас Хадсон, почувствовав, как к горлу опять подступает комок. Нахлынуло все, о чем он запрещал себе думать, все горе, которое гнал от себя, от которого отгораживался и не думал о нем ни во время рейса, ни сегодня утром. — Лучше не надо.

— А я думаю, надо, — сказал Игнасио Натера Ревельо. — По-моему, это необходимо сделать. Но за выпивку плачу я.

— Хорошо. Выпьем за него.

— В каком он был чине?

— Капитана авиации.

— Сейчас мог бы уже быть майором или по крайней мере командовать эскадрильей.

— Не будем говорить о чинах.

— Как хотите, — сказал Игнасио Натера Ревельо. — За моего дорогого друга и вашего сына Тома Хадсона. Dulce es morire pro patria[46].

— Или за свинячий зад, — сказал Томас Хадсон.

— Что такое? Моя латынь хромает?

— Не знаю, Игнасио.

— Но вы знаток в латыни. Мне это известно от ваших однокашников.

— Мое знание латыни изрядно подпортилось, — сказал Томас Хадсон. — Так же, как мой греческий, английский, моя голова и сердце. Сейчас я могу изъясняться только с помощью дайкири со льдом. Tu hablas frozen daiquiri tu?[47]

— Мне кажется, Том заслуживает большего уважения.

— Том сам был большой шутник.

— Это правда. Такое прекрасное и тонкое чувство юмора не часто встретишь. И еще он был красавец и обладал замечательными манерами. А какой спортсмен! Экстра-класс!

— Верно. Диск он метал на 142 фута. В футболе одинаково хорошо играл и в защите, и в нападении. Был хорошим теннисистом, отличным охотником и классным рыболовом.

— Он был великолепным легкоатлетом и вообще прекрасным спортсменом. Одним из лучших, кого я знаю.

— Только одно плохо.

— Что?

— Его нет больше.

— Не предавайтесь отчаянию, Томми. Вспоминайте его живым. Каким он был веселым, радостным, как много всего обещал. В отчаянии нет смысла.

— Никакого, — согласился Томас Хадсон. — Не будем больше отчаиваться.

— Рад, что вы согласны со мной. Приятно было поговорить о нем. Но услышать такое тяжело. Я знаю, вы справитесь с этим, и я справлюсь, хотя вам, как отцу, в тысячу раз тяжелее. На чем он летал?

— На «Спитфайре».

— А, на «Спитти». Теперь я стану представлять его в кабине «Спитти».

— Не стоит беспокоиться.

— Никакого беспокойства. Я видел эти истребители в кино. У меня есть несколько книг о Королевских военно-воздушных силах, и еще мы получаем сводки Британского информационного бюро. Там есть замечательные материалы. Я хорошо себе представляю, как он выглядел. В надувном спасательном жилете типа Мей Уэст[48], с парашютом и в тяжелых ботинках. Так и вижу его. А сейчас мне надо спешить домой к ленчу. Пойдемте со мной. Лютеция будет в восторге.

— Не могу. У меня здесь назначена встреча. Большое спасибо.

— Всего хорошего, старина, — сказал Игнасио Натера Ревельо. — Я знаю, что вы с этим справитесь.

— Спасибо за помощь. Вы были очень добры.

— Дело не в этом. Я любил Тома. Как и вы. Как все мы его любили.

— Спасибо за выпивку.

— Как-нибудь я вас все-таки обыграю.

Игнасио Натера Ревельо ушел. Из-за его спины вышел и приблизился к Хадсону один из его людей с катера. Это был смуглый парень, с темными, коротко подстриженными, курчавыми волосами и со слегка опущенным веком левого глаза, этот глаз был у него искусственный, но заметно не было: правительство подарило ему четыре разных глаза — налитый кровью, чуть красноватый, слегка замутненный и полностью чистый. Сегодня он вставил красноватый глаз и уже был под хмельком.

— Привет, Том! Давно в городе?

— Со вчерашнего дня, — ответил Томас Хадсон и медленно, едва шевеля губами, произнес: — Держись скромнее. Не устраивай тут цирк.

— Я и не устраиваю. Просто выпиваю. Когда меня вскроют, то увидят на печени только одно слово — «надежность». Я король надежности. Послушай, Том, я стоял рядом с этим напыщенным англичанином и не мог не слышать. Томми погиб?

— Да.

— О черт! — сказал парень. — Вот черт!

— Мне не хочется об этом говорить.

— Понимаю. Когда ты узнал?

— Перед последним рейсом.

— О черт!

— Что ты сегодня делаешь?

— Собираюсь поесть в Баскском баре с приятелями, а потом завалиться к девкам.

— А где будешь обедать завтра?

— Там же.

— Скажи Пако, чтобы позвонил мне оттуда.

— Хорошо. Домой позвонить?

— Да. Ко мне домой.

— Может, поедем вместе к девкам? Мы собираемся к Генри, в его «Дом греха».

— Возможно, и заеду.

— Генри сейчас охотится за девчонками. С самого завтрака мотается по городу. Уже раза два с кем-то переспал. Но он хочет всучить нам тех двух, которых мы подцепили в курзале. При свете дня они, правда, выглядят хуже некуда. Ничего приличного в этом городе уже не найдешь. Все катится в тартарары. Этих двух Генри держит в своем «Доме греха» на всякий случай, а сам с Молодчиной Лил ездит на машине и высматривает чего получше.

— Ну и как? Успешно?

— По-моему, нет. Генри вбил себе в голову, что ему нужна та малышка. Ну, какую он постоянно видит во «Фронтоне». У Молодчины Лил не получается ее уговорить: девчонка боится, говорит — он слишком большой. Лил уверяет, что со мной малышка бы легла. А вот с Генри никак не хочет: ее пугает его рост, вес и то, что она о нем слышала. Но Генри ни о ком другом и думать не хочет, а эти две шлюшки его совсем доконали. Подавай ему малышку — он якобы в нее влюбился. Вот тебе и раз. Влюбился — и все тут. Но сейчас, может, он и забыл о ней и развлекается с этими шлюшками. Впрочем, обед никто не отменял, и, значит, мы увидимся в Баскском баре.

— Накормите его как следует, — сказал Томас Хадсон.

— Сам не захочет — есть не будет. Это ты можешь его заставить. А я нет. Но уговорить постараюсь. И сам покажу пример.

— Пусть Пако заставит его поесть.

— А это мысль. У Пако может получиться.

— Думаешь, он не проголодается после таких поездок?

— Кто его знает!

В этот момент в бар вошел самый огромный человек, какого Томас Хадсон когда-либо видел, и самый веселый, с широченными плечами и приятными манерами, улыбка играла на его лице, которое даже в холодный день покрывали капельки пота. Генри протянул для приветствия руку. Рядом с ним все мужчины у стойки казались пигмеями, а он открыто и дружелюбно улыбался. На великане были поношенные синие брюки, рубашка кубинского крестьянина и сандалии на веревочной подошве.