Томас Хадсон сел в машину и велел шоферу ехать по улице О’Рейли к «Флоридите». Автомобиль не успел еще обогнуть площадь перед посольством и зданием муниципалитета и повернуть на О’Рейли, как Томас Хадсон увидел разгул волн у входа в гавань и тяжело подскакивающий в проливе буй. Море совсем взбунтовалось, и прозрачно-зеленоватые волны разбивались о скалы у подножия крепости Кастильо-дель-Моро, а белые барашки сверкали белизной на солнце.

Как красиво, сказал он себе. И не просто выглядит красиво, а по-настоящему красиво. За такую красоту не грех и выпить. Черт меня подери, подумал он, хотел бы я быть таким твердокаменным, каким меня считает Фредди Арчер. А что, я и на самом деле твердокаменный. Всегда выхожу в море, никогда не отказываюсь. Что им еще нужно? Чтобы я ел «торпекс»[44] на завтрак? Или совал его под мышки, как табак? Хороший способ получить желтуху, подумал он. Почему ты об этом думаешь? Ты что, трусишь, Хадсон? Нет, сказал он себе. Просто у меня бывают неожиданные реакции. Многие из них еще не изучены. Особенно мной. Хотелось бы быть таким твердокаменным, каким считает меня Фредди, а не обычным человеком. Зато человеком быть интереснее, пусть и мучительнее. Вот как сейчас. И все-таки быть таким, каким тебя считают, было бы неплохо. Ладно, хватит. Не думай больше об этом. Когда о чем-то не думаешь, оно не существует. Как же, не существует! Но я на этом только и держусь, подумал он.

«Флоридита» была уже открыта. Томас Хадсон купил две утренние газеты, «Крисоль» и «Алерта», и взял их с собой в бар. Он сел на высокий табурет у левого конца стойки. За спиной у него была стена, выходившая на улицу, а слева стена у стойки. Он попросил Педрико приготовить двойной дайкири со льдом и без сахара, и тот в ответ улыбнулся ему своей обычной улыбкой, больше похожей на гримасу ужаса у человека, внезапно скончавшегося от перелома позвоночника. Однако улыбка была искренняя и неподдельная. Томас Хадсон принялся за «Крисоль». Бои сейчас шли в Италии. Он не знал ту часть страны, где сражалась Пятая армия, но хорошо знал места, где действовала Восьмая армия, и как раз вспоминал их, когда в бар вошел Игнасио Натера Ревельо и встал рядом.

Педрико поставил перед ним бутылку виски «Виктория Ват», стакан с большими кусочками льда и бутылку содовой. Ревельо быстро смешал себе коктейль и повернулся к Томасу Хадсону, глядя на того сквозь затененные стекла роговых очков, как будто только что заметил.

Игнасио Натера Ревельо, высокий, худощавый мужчина, был одет в белую полотняную рубашку, белые брюки, черные шелковые носки и начищенные до блеска коричневые английские ботинки. У него было красное лицо, желтоватые короткие усики и воспаленные близорукие глаза, прикрытые зеленоватыми стеклами очков. Волосы рыжеватые, гладко прилизанные. Глядя, с какой жадностью он пьет виски, можно было подумать, что это у него первый стакан с утра. Однако это было не так.

— Ваш посол ведет себя как последний идиот, — заявил он Томасу Хадсону.

— Что вы говорите? Ох, худо мне, — сказал Томас Хадсон.

— Будьте серьезным. Выслушайте меня, но только это строго между нами.

— Да пейте вы лучше. Ничего не хочу знать.

— Но вы должны знать. Надо что-то делать.

— Вам не холодно? — спросил его Томас Хадсон. — В одной рубашке и легких брюках?

— Мне никогда не бывает холодно.

И тебе никогда не хватает выпивки, подумал Томас Хадсон. Пить ты начинаешь в забегаловке рядом с домом и сюда являешься, уже основательно набравшись. Какой уж тут холод! Ты его и не замечаешь. Да, подумал он, а как обстоят дела с тобой самим? Когда сегодня утром ты выпил первый стакан и сколько еще выпил до этого? Не тебе бросать камни в пьяниц. Но тут дело в другом, возразил он себе. Будь он просто пьяницей — да на здоровье! Однако он еще чертовский зануда. А зануд жалеть нечего и по головке гладить не обязательно. Хватит, приказал он себе. Ты собрался сегодня повеселиться. Так расслабься и получай удовольствие.

— Давайте бросим кости — кому платить? — предложил он.

— Согласен, — сказал Игнасио. — Начинайте вы.

Томас Хадсон выбросил трех королей и выиграл.

Это доставило ему удовольствие. Коктейль от этого не стал вкуснее, но выбросить сразу трех королей было очень приятно, и особенно приятно было обыграть этого сноба и зануду Игнасио Натеру Ревельо.

— Теперь сыграем на следующую порцию, — сказал Игнасио Натера Ревельо. Он принадлежал к тем нудным типам, даже думая о которых употребляешь все три имени, потому что в мыслях у тебя он всегда сноб и зануда. Похоже на то, как некоторые люди ставят после своей фамилии порядковое числительное «третий». Томас Хадсон Третий. Вот оно. Томас Хадсон попал в говно.

— Вас случайно не величают Игнасио Натера Ревельо Третий?

— Нет, конечно. Разве вы не знаете имени моего отца?

— Точно. Ну, конечно, знаю.

— Имена братьев вы тоже знаете. И имя дедушки. Не валяйте дурака.

— Постараюсь, — обещал Томас Хадсон. — Изо всех сил буду стараться.

— Уж, пожалуйста, постарайтесь, — сказал Игнасио Натера Ревельо. — Вам это пойдет на пользу.

Сосредоточившись, он потряс кожаный стаканчик (его самая большая работа за первую половину дня) и выбросил четырех валетов.

— Мой бедный друг, — сказал Томас Хадсон. Теперь он, в свою очередь, потряс кости в тяжелом кожаном стакане, наслаждаясь их звуком. — Замечательные кости. И на ощупь приятные, и звук отменный.

— Не тяните и не дурачьтесь. Лучше кидайте.

Томас Хадсон выбросил на слегка влажную стойку трех королей и две десятки.

— Хотите пари?

— У нас и так пари, — сказал Игнасио Натера Ревельо. — Играем на вторую порцию.

Томас Хадсон с нежностью встряхнул кости и выбросил даму и валета.

— А теперь хотите на пари?

— Что-то вам здорово везет.

— Ладно. Тогда плачу я.

Он выбросил короля и туза, любуясь тем, как они основательно и гордо выкатываются из стакана.

— Ну, вы и везунчик!

— Двойной дайкири со льдом и без сахара и еще то, что захочет Игнасио, — сказал Томас Хадсон. Игнасио начинал ему нравиться.

— Послушайте, Игнасио, — начал он. — Никогда не слышал, чтобы кто-то смотрел на мир сквозь зеленые очки. Сквозь розовые — да. Но чтоб сквозь зеленые… У вас нет ощущения, что вы окружены растительностью? Что находитесь на лужайке? Или вас выпустили попастись?

— Зеленый цвет успокаивает глаза. Это доказано лучшими окулистами.

— А вы водите знакомство с лучшими окулистами? Та еще, наверно, компания!

— Я знаю только одного окулиста — моего личного врача. Но он знаком с достижениями других окулистов. Мой врач — лучший в Нью-Йорке.

— Хотелось бы знать лучшего в Лондоне.

— Я и с ним знаком. Но самый лучший — в Нью-Йорке. С удовольствием дам вам его координаты.

— Метнем еще разок?

— Идет. Теперь ваша очередь.

Томас Хадсон взял в руки кожаный стакан, ощутив тяжелую увесистость крупных костей из «Флоридиты». Он потряс его слегка, не желая возмутить покой и доброжелательность костей, и выбросил трех королей, десятку и даму.

— Три короля зараз. Clasico[45].

— Ну, вы и ловкач! — сказал Игнасио Натера Ревельо и метнул туза, двух дам и двух валетов.

— Еще двойной дайкири со льдом и совсем без сахара и то, что закажет дон Игнасио, — сказал Томас Хадсон. Педрико приготовил коктейль со своей обычной улыбкой. Миксер он поставил перед Томасом Хадсоном, в нем оставалась по крайней мере еще одна порция дайкири.

— Я могу весь день у вас выигрывать, — сказал Томас Хадсон.

— Боюсь, что так оно и есть.

— Кости меня любят.

— Хоть что-то вас любит.

Голову Томаса Хадсона словно пронзило — это ощущение он часто испытывал за последний месяц.

— Что вы хотите этим сказать, Игнасио? — подчеркнуто вежливо осведомился он.

— Я хочу сказать, что после ваших выигрышей мне трудно вас любить.