— Y el perro?[39] — спросил он шофера.

— Я давно ее не видел.

Уже несколько лет они проезжали мимо этих людей. Одно время женщина, чьи письма он читал прошлой ночью, каждый раз, когда видела их из машины, громко возмущалась.

— Тогда почему ты ничего для них не сделаешь? — спросил ее Томас Хадсон. — Почему ты всегда говоришь об ужасах жизни и так хорошо о них пишешь, а сама и пальцем не пошевелишь, чтобы это изменить?

Его слова рассердили женщину, она остановила машину, вышла из нее, подошла к пристройке и дала старухе двадцать долларов, сказав, чтобы они подыскали себе другое жилище и купили еды.

— Si, senorita[40], — сказала старуха. — Вы очень добры.

В следующий раз, проезжая мимо, они увидели стариков на том же месте, и те приветливо им помахали. Супруги купили собаку. Собачка была маленькая, белая и курчавая, и Томас Хадсон подумал, что ей не стоило бы жить по соседству с угольной кучей.

— Как по-твоему, что случилось с собакой? — спросил шофера Томас Хадсон.

— Думаю, сдохла. Им самим есть нечего.

— Надо привезти им другую собаку, — сказал Томас Хадсон.

Оставив далеко позади лачугу, они поравнялись с покрытыми грязноватой штукатуркой стенами Генерального штаба кубинской армии, находящегося слева от дороги. У входа стоял в расслабленной, но горделивой позе солдат-мулат, его рубашка цвета хаки полиняла от постоянных стирок, военное кепи выглядело опрятнее, чем у генерала Стилуэлла, на костлявом плече солдат ловко пристроил винтовку «спрингфилд». Он рассеянно посмотрел на проезжающих. Томас Хадсон понимал, что солдату холодно на северном ветру. В ходьбе он мог бы согреться, подумал он. С другой стороны, если он не сменит позу и не станет тратить энергию, солнце скоро дойдет до него и согреет. Наверное, этот солдат недавно служит — слишком уж тощий. К весне, если мы еще будем ездить сюда, скорее всего его не узнаем. Наверное, этот «спрингфилд» тяжел для него. Жаль, что он не может стоять на посту с легким пластмассовым ружьем, вроде как матадоры, работая мулетой, пользуются сейчас деревянной шпагой, чтобы кисти не уставали.

— А что слышно про дивизию, которую генерал Бенитес должен был отправить на европейский фронт? — спросил он у шофера. — Она уже отбыла?

— Todavia no, — ответил шофер. — Нет еще. Но генерал постоянно упражняется в езде на мотоцикле.

— Должно быть, это мотострелковая дивизия, — сказал Томас Хадсон. — А что в этих свертках, которые солдаты и офицеры выносят из Генерального штаба?

— Рис, — сказал шофер. — Нам завезли рис.

— Его сейчас трудно достать?

— Невозможно. Легче луну с неба.

— Ты что, плохо питаешься?

— Очень плохо.

— А в чем дело? Ты ведь ешь у меня. Я плачу за все, сколько бы это ни стоило.

— Я говорю о доме.

— А когда ты ешь дома?

— По воскресеньям.

— Надо купить тебе собаку, — сказал Томас Хадсон.

— У нас есть собака. Красивая и умная. Любит меня больше всех. Я шагу ступить не могу, чтобы она за мной не увязалась. Но, мистер Хадсон, вам, у которого все есть, не понять, какие страдания терпит кубинский народ из-за этой войны.

— Да, многие, наверно, голодают.

— Вы даже представить себе не можете, как мы голодаем.

Да, не могу, подумал Томас Хадсон. Никак не могу. Не могу понять, почему в этой стране голодают. А тебя, сукин сын, за то, что ты так плохо обращаешься с автомобилями, надо не кормить, а расстрелять. И я с большим удовольствием сделал бы это сам. Вместо этого он сказал:

— Попробую достать для тебя рису.

— Большое спасибо. Вы даже вообразить себе не можете, как тяжело живется сейчас кубинцам.

— Должно быть, действительно тяжело, — сказал Томас Хадсон. — Жаль, не могу взять тебя с собой в море — ты бы немного отдохнул.

— Но в море тоже тяжело.

— Да, тяжеловато, — согласился Томас Хадсон. — Трудно даже в такие дни, как сегодня.

— У каждого свой крест.

— А я бы взял свой крест и засунул кое-кому в culo[41].

— Нужно переносить испытания со спокойствием и терпением, мистер Хадсон.

— Muchas gracias[42], — сказал Томас Хадсон.

Они свернули на улицу Сан-Исидро, начинавшуюся у Центрального вокзала и напротив входа на старую тихоокеанскую пристань, куда раньше прибывали корабли из Майами и Ки-Уэста и где находился терминал для старых гидропланов Панамериканской компании. Теперь пристань была закрыта, так как суда забрал себе военно-морской флот, а Панамериканская компания перешла на ДК-2 и ДК-3, которые садились на аэродроме Ранчо-Бойерос, а там, где раньше был терминал для гидропланов, теперь пришвартовывались катера береговой пограничной охраны и подводные лодки.

Этот район Гаваны Томас Хадсон хорошо знал еще в прежние годы. А тот, который любил теперь, был тогда просто дорогой на Матанзас. Весьма непривлекательный район, замок Атарес, пригород, названия которого он не знал, и дальше клинкерная дорога с поселками по обе ее стороны. Когда быстро едешь, не замечаешь, как один из них сменяется другим. В этой части города он знал каждый бар, каждую пивнушку, а улица Сан-Исидро славилась своими публичными домами на всем побережье. Сейчас она будто вымерла, ни один веселый дом не работал с тех пор, как бордели прикрыли, а шлюх отправили на пароходах обратно в Европу. Этот великий исход напоминал событие в Вильфранше, когда американские суда покидали средиземноморскую базу и все девушки махали им вслед. Но оставлявший Гавану французский корабль провожали не только мужчины, которые заполонили весь берег, причалы и мол. Рядом с кораблем кружили моторные лодки и шлюпки, в них были женщины, и они провожали своих веселых подруг до тех пор, пока корабль не покинул пролив. Он помнил это печальное зрелище, хотя многие находили его забавным. Но Томас Хадсон никогда не мог понять, что в проститутках забавного. Хотя их выселение действительно планировалось как событие комическое. И все-таки многие по-настоящему опечалились, а улица Сан-Исидро так никогда и не оправилась после такого удара. Но ее название по-прежнему волновало его, хотя улица теперь была лишена всякого колорита и на ней почти не попадались белые мужчины или женщины, за исключением водителей грузовиков или посыльных, развозящих по домам покупки. В Гаване были и веселые улицы, где жили одни негры, и были улицы и даже целые районы опасные, вроде улицы Иисуса и Девы Марии, которая была совсем рядом. Но та часть города, откуда изгнали проституток, оставалась унылой.

Теперь автомобиль подъехал к самому порту, где стоял паром, ходивший до Реглы, и пришвартовывались катера береговой охраны. На море было неспокойно, но на волнах в гавани не было белых барашков — слишком уж темной была здесь вода. И все же по сравнению с грязью у берега она казалась достаточно свежей и чистой. Поглядев вдаль, он увидел спокойные воды залива, защищенного от ветра холмами над Касабланкой, там стояли на якоре рыбацкие шхуны, и канонерки кубинского военно-морского флота, и где, он знал, стоял и его катер, хотя отсюда его не было видно. На другой стороне залива он видел старинную желтую церковь, хаотично разбросанные розовые, зеленые и желтые домики Реглы, резервуары-хранилища и трубы нефтеочистительного завода в Белоте и позади, ближе к Кохимару, серые холмы.

— Видите свой катер? — спросил шофер.

— Отсюда не вижу.

Теперь они ехали против ветра, дым из труб Электрической компании до них не доносился, и утро было яркое и прозрачное, а воздух такой свежий и чистый, словно его только помыли, — такой у него на ферме среди холмов. Было видно, что людям на пристани холодно на северном ветру.

— Поедем сначала во «Флоридиту», — сказал Томас Хадсон шоферу.

— Но мы всего в четырех кварталах от посольства.