— Это младший брат Марио.
— Знаю, — сказал Томас Хадсон.
Сначала они ехали по грязной деревенской улочке, потом свернули к Центральному шоссе, оставив позади деревенские домишки, две бакалейные лавки — в их открытых дверях мелькнули барные стойки с рядами бутылок, а по бокам полки с консервированной едой. Но вот — последний бар, за ним гигантский испанский лавр, распростерший над дорогой огромные ветви, и они покатили по старому, мощенному камнем шоссе. По обеим сторонам шоссе, тянувшегося мили три под уклон, росли большие старые деревья, мимо проносились питомники, маленькие фермы и фермы большие с обветшалыми домами в испанском колониальном стиле, поделенными на обособленные жилища, заброшенные холмистые пастбища, пересеченные улочками, утыкавшимися в холмы, поросшие бурой от засухи травой. Единственная зелень в этой цветущей стране оставалась у ручьев, где росли высокие королевские пальмы с серебристыми стволами и зелеными кронами, склонявшимися под порывами ветра — сухого, северного, резкого и холодного. Воду Флоридского пролива уже успели охладить другие северные ветры, поэтому сегодняшний не принес ни тумана, ни дождя.
Томас Хадсон сделал глоток ледяного коктейля, ощутив вкус сока свежего лайма, соединенного с безвкусной кокосовой водой, которая, однако, придавала напитку большую основательность, чем любая газировка. Крепость коктейлю придавал настоящий джин «Гордонс», он оживлял коктейль, напиток было приятно глотать, а горькая настойка добавляла остроты и пикантности. Пить этот коктейль так же приятно, как ходить под парусом. Вкуснее этого напитка ничего нет.
Пробковый подстаканник не давал льду таять и снижать градус, и Томас Хадсон любовно держал его в руке, глядя на места, проносящиеся за окном.
— Почему ты не заглушаешь мотор, когда мы едем по наклонной — сэкономил бы топливо?
— Могу, если прикажете, — ответил шофер. — Но бензин ведь казенный.
— А ты попрактикуйся, — посоветовал Томас Хадсон. — Сможешь применить это умение, когда придется тратить наш бензин.
Теперь они ехали по равнине, слева от них тянулись цветоводческие хозяйства, а справа — домики плетельщиков корзин.
— Нужно пригласить к нам плетельщика — пусть починит большую циновку там, где она протерлась.
— Да, сеньор.
— Ты кого-нибудь знаешь?
— Да, сеньор.
Шофер, которого Томас Хадсон не любил за его невежество, глупость, заносчивость, за незнание двигателей, варварское обращение с автомобилями и непроходимую лень, после преподанного ему урока отвечал на вопросы кратко и официально. Однако, несмотря на все свои недостатки, он был отличным водителем и быстро реагировал на сложные ситуации в непоследовательном и неврастеничном кубинском движении. Кроме того, он слишком много знал об их рейсах — уволить его все равно нельзя.
— Тебе тепло в свитере?
— Да, сеньор.
Ну и черт с тобой, подумал Томас Хадсон. Дуйся, сколько хочешь, я все равно тебя разговорю.
— Сегодня ночью у тебя в доме было холодно?
— Ужас просто! Horroroso[38]. Вы даже представить себе не можете, мистер Хадсон, как было холодно.
Мир был восстановлен, а они тем временем въехали на мост, известный тем, что на нем расчленил на шесть частей тело девушки ее любовник-полицейский и разбросал их, завернув каждую в коричневую оберточную бумагу, по Центральному шоссе. Сейчас река пересохла. Но в тот вечер воды было полно, и автомобили в дождь вытянулись на полмили перед мостом, пока водители глазели на это историческое место.
На следующее утро все газеты поместили на первых страницах фотографию туловища девушки, а в одной статейке написали, что она, несомненно, приехала из Северной Америки, так как ее ровесницы, живущие в тропиках, физически более развиты. Томас Хадсон так и не понял, как сумели установить точный возраст девушки, потому что ее голову нашли гораздо позднее в рыбачьем порту Батабано. Но туловище на первых страницах газет действительно не дотягивало до греческих скульптур. И все же девушка не была американской туристкой, и, как оказалось, все ее прелести, какими бы они ни были, созрели здесь, в тропиках. На какое-то время Томасу Хадсону пришлось прекратить дорожные работы за пределами своей усадьбы, потому что каждому ремонтнику, побежавшему или просто ускорившему шаг, грозила опасность быть пойманным местными жителями, кричавшими ему вслед: «Вот он! Это тот самый! Человек, который зарубил ее!»
Они миновали мост и теперь ехали по дороге вверх — в Луяно, откуда с левой стороны открывался вид на Эль Серро, всегда напоминавший Томасу Хадсону Толедо. Но не Толедо Эль Греко. А ту часть настоящего Толедо, которая видна с холма. Сейчас они въезжали на него, и на какой-то момент у самой вершины он четко увидел: да, это Толедо, а потом дорога резко пошла вниз, и тут уже с обеих сторон воцарилась Куба.
Эту часть пути в город Томас Хадсон не любил. Из-за нее он и брал с собой выпивку. Я пью, чтобы не замечать нищету, грязь, четырехсотлетнюю пыль, сопливых детей, пожухлые листья пальм, крыши, сварганенные из консервных банок, шаркающую походку недолеченных сифилитиков, сточные воды на месте пересохших ручьев, вшей на облезлых шеях больных домашних птиц, струпьев на шеях стариков, старушечью вонь и орущее радио, думал он. Я поступаю трусливо. Нужно всматриваться в эту жизнь и что-то делать. Вместо этого ты пьешь с той же целью, с какой люди в стародавние времена нюхали ароматические соли. Нет, не совсем то, подумал он. Есть нечто среднее между тем, как пью я и как пили у Хогарта в «Переулке джина». Еще ты пьешь, потому что не хочешь видеть полковника. Ты всегда пьешь за что-то или против чего-то. Черта с два! Сколько раз ты пил без всяких причин. И сегодня тоже напьешься.
Томас Хадсон сделал большой глоток из стакана и почувствовал, как напиток наполнил рот свежестью, чистотой и прохладой. Приближался худший отрезок пути с трамвайной линией и потоком автомобилей, плотно сгрудившихся на переезде у опущенного шлагбаума в ожидании, когда его поднимут. Впереди, за цепочкой застрявших легковых автомобилей и грузовиков, высился холм с замком Атарес, где за сорок лет до его рождения расстреляли полковника Криттендена и еще несколько человек после экспедиции в Байя-Онда, а также сто двадцать два американских добровольца. Еще дальше ввысь поднимался темный дым из высоких труб гаванской Электрической компании, а старая дорога, мощенная булыжником, проходила под виадуком параллельно верхнему краю гавани, вода в которой была черная и маслянистая, как осадок на дне цистерн в танкере. Наконец шлагбаум подняли, и они поехали дальше, теперь с подветренной стороны, избегая резкого северного ветра; у пропитанных креозотом причальных свай стояли пароходы с деревянной обшивкой — жалкие, нелепые торговые суда военного времени, а их корпуса утопали в черной, чернее креозота, и зловонной, как сточная труба, воде.
Некоторые суда были знакомы Томасу Хадсону. Один старый баркас большого размера привлек внимание немецкой подводной лодки, и она дала по нему залп. Баркас вез сюда лес, а вывезти должен был сахар. След от снаряда был все еще виден, хотя с тех пор баркас успели отремонтировать, а Томас Хадсон вспомнил, как он увидел на его борту в открытом море живых и мертвых китайцев. Ты ведь не хотел думать сегодня о море, сказал он себе.
А придется, подумал он. Тем, кто связал жизнь с морем, живется все-таки лучше, чем бедолагам, мимо которых мы сегодня проезжали. Эта загаженная триста — четыреста лет назад гавань — еще не море. А у входа она уж не так и плоха. И со стороны Касабланки тоже. В этой гавани в свое время ты неплохо проводил вечера.
— Взгляни-ка, — сказал Томас Хадсон. Шофер проследил направление его взгляда и стал притормаживать. Но Томас Хадсон велел ему ехать дальше: — Вези к посольству.
Сам он смотрел на старую супружескую пару, которая соорудила себе жилище в дощатой, крытой пальмовыми листами пристройке у забора, отделявшего железнодорожные пути от участка, где электрическая компания хранила доставляемый в гавань уголь. Стена была черная от угольной пыли, так как уголь сбрасывали через забор, а до железнодорожных путей не было и четырех футов. Крыша хибарки шла под наклоном, а внутри едва хватало места на двоих. Сейчас супруги сидели у входа и готовили кофе в жестяной банке. Это были негры, шелудивые от старости и грязи, а то, что с трудом можно было назвать одеждой, они сшили из мешков из-под сахара. Негры были очень старые. Но собаки он не увидел.
