— Никто, — сказал мужчина. — Вы ведь Роджер Дэвис?

— Он самый.

— Если картина, нарисованная вашим другом, продается, я хотел бы обсудить с ним цену, — сказал мужчина, поворачиваясь к Томасу Хадсону. — Если я не ошибаюсь, вы Томас Хадсон?

— Да, моя фамилия — Хадсон.

— Ваша картина продается?

— К сожалению, нет, — ответил Томас Хадсон.

— Но бармен сказал…

— Он псих, — сказал Томас Хадсон. — Славный малый, но псих.

— Мистер Бобби, можно мне еще джина? — вежливо попросил Эндрю.

— Пей, мой золотой, — сказал Бобби и сам налил ему из бутылки. — Знаешь, что следует сделать? Нарисовать на этикетке джина вместо этих идиотских ягод твою здоровую, милую мордашку. Хадсон, почему бы вам не нарисовать подходящую этикетку для джина с очаровательной рожицей юного Энди?

— Выпустим новую марку, — предложил Роджер. — Есть джин «Старый Том», а мы предложим «Весельчака Эндрю».

— Я вложу в эту затею деньги, — сказал Бобби. — Будем гнать джин прямо здесь, на острове. Мальчишки станут закупоривать бутылки и наклеивать этикетки. Будем продавать их оптом и в розницу.

— Это будет возвратом к художественным ремеслам. Как при Уильяме Моррисе[23].

— А из чего мы будем гнать джин, мистер Бобби? — спросил Эндрю.

— Из сельди и креветок, — ответил Бобби.

Люди с яхты теперь не смотрели ни на Роджера, ни на Томаса Хадсона, ни даже на мальчиков, они не сводили глаз с Бобби, и вид у них был встревоженный.

— Так как же насчет картины? — спросил все тот же мужчина.

— Это про какую картину вы говорите, дружок? — спросил его Бобби, опрокидывая еще один стаканчик.

— Вон про ту, большую, с тремя смерчами и мужчиной в лодке.

— Это где? — спросил Бобби.

— Вон там.

— Простите, сэр, но, думаю, вам хватит. У нас приличное заведение. Никаких смерчей, никаких мужчин в лодках.

— Я говорю о картине.

— Не шутите так, сэр. Нет здесь никаких картин. Будь здесь картина, она висела бы над стойкой, где ей и полагается, и нарисована на ней была бы голая женщина в полный рост, как и положено.

— Я говорю вон о той картине.

— Какой картине, где?

— Вон там.

— Давайте я лучше налью вам сельтерской, сэр. Или позову рикшу, — сказал Бобби.

— Рикшу?

— Да, рикшу. Прямо сюда. Да вы сами рикша. И пить вам хватит.

— Мистер Бобби, — вежливо позвал бармена Энди, — как вы считаете, мне тоже хватит?

— Нет, что ты, счастье мое. Конечно нет. Наливай себе сам.

— Спасибо, мистер Бобби, — вежливо поблагодарил Энди. — Это четвертая.

— Да хоть бы и сотая, — сказал Бобби. — Ты моя гордость.

— Как ты смотришь на то, чтобы уйти отсюда, Хэл? — предложил один из гостей мужчине, который хотел купить картину.

— Я хотел бы приобрести эту картину, — ответил тот. — Если договоримся о цене.

— А я хотел бы поскорее отсюда убраться, — настаивал приятель. — Развлечение развлечением, но смотреть, как дети накачиваются спиртным, — это слишком.

— Неужели вы действительно наливаете мальчику джин? — спросила у Бобби хорошенькая блондинка, сидевшая у стойки ближе к дверям. Она была высокая, с очень светлыми волосами и симпатичными веснушками, какие не бывают у рыжих, а только у блондинок, у которых кожа не обгорает, а покрывается ровным загаром.

— Да, мэм.

— По-моему, это отвратительно, — сказала девушка. — Постыдно, отвратительно и преступно.

Роджер избегал ее взгляда, а Томас Хадсон потупил глаза.

— А что, по-вашему, он должен пить, мэм? — спросил Бобби.

— Ничего. Ему нельзя пить.

— Вряд ли это справедливо, — сказал Бобби.

— Вот как! А отравлять ребенка алкоголем — справедливо?

— Слышишь, папа? — вмешался Том-младший. — Я говорил, что Энди пить нельзя.

— Мэм, он единственный из троих пьет. С тех пор, как вот этот завязал, — пытался урезонить блондинку Бобби. — Неужели справедливо лишать одного из детей этого небольшого удовольствия?

— Вы еще говорите о справедливости? Да вы чудовище! И вы тоже, — обратилась она к Роджеру. — И вы, — сказала она Томасу Хадсону. — Все вы отвратительны, и я вас ненавижу.

В глазах у нее стояли слезы, она повернулась спиной к мальчикам и к мистеру Бобби и сказала своим спутникам:

— Вы не собираетесь вмешаться?

— Думаю, это розыгрыш, — сказал один из мужчин. — Вроде того, как иногда на вечеринку приглашают официанта, чтобы он грубил гостям. Или все время их перебивал.

— Нет, тут не до шуток. Этот гадкий человек наливает ребенку джин. Это ужасно, это преступно.

— Мистер Бобби? А больше пяти мне нельзя? — спросил Томас Хадсон.

— На сегодня хватит, — ответил Бобби. — Не хочу, чтобы эта леди расстраивалась.

— Уведите меня скорей отсюда, — сказала девушка. — Не могу на это смотреть.

Девушка залилась слезами, и двое ее спутников вышли вместе с ней. Томас Хадсон, Роджер и мальчики почувствовали себя скверно.

К ним подошла вторая девушка — та, что была настоящей красавицей. Прелестное, загорелое лицо и рыжевато-коричневые волосы. Она была в слаксах, ее фигура, насколько мог заметить Томас Хадсон, была безупречна, а шелковистые волосы колыхались при ходьбе. Ему показалось, что он видел ее раньше.

— Ведь это не джин? — спросила она Роджера.

— Конечно нет.

— Пойду успокою ее, — сказала девушка. — Она ужасно расстроилась.

Выходя из дверей, она им улыбнулась. Поразительно красивая девушка!

— Ну, вот и окончен спектакль, — сказал Энди. — Можно нам теперь кока-колы?

— А мне бы лучше пива, — попросил Том-младший. — Если это не расстроит ту даму.

— Не думаю, что она расстроится из-за пива, — сказал Томас Хадсон. — Разрешите вас угостить? — предложил он мужчине, который хотел купить картину. — Простите, мы слишком разошлись.

— Нет, что вы, — возразил мужчина. — Было очень интересно. Мне лично понравилось. Очень понравилось. Меня всегда интересовали писатели и художники. Это была импровизация?

— Да, — сказал Томас Хадсон.

— Что касается этой картины…

— Она принадлежит мистеру Сондерсу, — пояснил Томас Хадсон. — Я нарисовал картину ему в подарок. Мне кажется, он не собирается ее продавать. Но картина — его собственность, и он может делать с ней все, что захочет.

— Хочу, чтобы она висела у меня, — сказал Бобби. — И не предлагайте за нее больших денег, а то я расстроюсь.

— Мне очень хочется ее иметь.

— И мне тоже, — сказал Бобби. — Вот она здесь и висит.

— Но, мистер Сондерс, для такого места эта картина слишком ценная.

Бобби начал злиться.

— Да отвяжитесь вы от меня, — сказал он мужчине. — Мы отлично проводили время. Веселились от души, а тут ваша женщина разрыдалась и все испортила. Я понимаю, она хотела как лучше. Но какого черта! Эти лучшие побуждения кого хочешь достанут. Моя старуха тоже все делает из лучших побуждений, а я от этого из себя выхожу. К черту лучшие побуждения! Вот вы сюда заявились и хотите забрать мою картину — она вам, видите ли, понравилась.

— Но, мистер Сондерс, вы сами сказали, что картина вам не нужна и выставлена на продажу.

— Чушь какая! — возмутился Бобби. — Мы вас просто разыгрывали.

— Значит, картина не продается?

— Нет. Не продается, не сдается в аренду или напрокат.

— Ладно, — сдался мужчина. — Вот моя визитка на случай, если вы передумаете.

— Прекрасно, — сказал Бобби. — Том, может, у вас в мастерской найдется что-нибудь на продажу? Что скажете, Том?

— Вряд ли, — ответил Томас Хадсон.

— Хотелось бы посмотреть ваши работы, — сказал мужчина.

— Сейчас я ничего не выставляю, — ответил Томас Хадсон. — Но, если хотите, могу дать вам адрес нью-йоркской галереи.

— Спасибо. Разрешите, я запишу.

У мужчины оказалась при себе авторучка, он записал адрес на обороте одной из визиток, а другую дал Томасу Хадсону и предложил ему выпить.

— Не могли бы вы назвать примерную цену ваших больших полотен?