Подавшись вперед, я внимательно вглядывался в ее лицо.

— Я вырос в Редферне, учился там в государственной начальной школе, потом в средней школе… Это было задолго до того, как появились эти модные фишки.

— Ты уже об этом упоминал в прошлый раз, но я до сих пор не уверена, что там вообще есть эти «модные фишки», — сказала она.

Я шумно вздохнул, тогда Молли поспешно добавила:

— Извини.

— В следующий раз мы встретимся на моей территории, — сказал я.

— Разве ты не чувствуешь себя там не вполне в безопасности?

— Не вполне в безопасности? — повторил я недоверчиво.

— Ну, там живет столько…

— Грязных бедняков? Или грязных черномазых?

Я нахохлился, и теперь мои слова были скорее язвительными, чем игривыми.

— Нет, я не то хотела сказать…

— Молли, — оборвал ее я, не в состоянии больше выдерживать ее неуклюжие попытки дать задний ход. — Ты хоть понимаешь, что большая часть моей работы была связана с пребыванием в зонах боевых действий? И ты спрашиваешь у меня, не чувствую ли я себя в опасности в близком к центру пригороде Сиднея! Редферн — замечательный район, с богатым наследием, как культурным, так и физкультурно-спортивным. Моей соседке — больше восьмидесяти лет. Она живет в доме, в котором родилась. В моем спортивном зале каждый вечер по будням люди скидываются и покупают детям еду, чтобы те хорошо питались после занятий спортом. Да, кое-какие проблемы существуют, в районе живет довольно много бедных семей, но бедные семьи сами по себе никогда не являются проблемой.

То, с каким вниманием Молли меня слушала, польстило мне, и, когда я наконец умолк, она склонила набок голову и тихо произнесла:

— Тебе надо заняться политикой.

— Я и десяти секунд не протяну, если доведется заниматься избирательной кампанией.

— И то верно. Странные старомодные взгляды на дом-тостер обидят очень многих зажиточных граждан, — рассмеялась она.

Я огляделся. Официантка стояла и смотрела на нас. В руках у нее ничего не было. Девушка явно нервничала. Она не сводила глаз с Молли, словно боялась, что посетительница в любую секунду может разразиться вспышкой гнева. Лично меня интересовало, связано ли беспокойство официантки с тем, что Молли трудно угодить или она просто опасается за репутацию семейства Торрингтонов.

Я перевел взгляд на Молли. Она смотрела на меня. Наши взгляды встретились. Секунда бежала за секундой, время растянулось, а ни у кого из нас не хватало сил отвернуться. Мир вокруг нас замер и вновь пришел в движение только тогда, когда очередной посетитель прошел рядом с нами, направляясь к свободному столику.

Мы еще не принялись за первое блюдо, а я уже мечтал прикоснуться к Молли, взять ее за руку, погладить по лицу, волосам. Молли пригладила челку на лбу. Я уже и прежде замечал за ней эту привычку, но пока не знал, как ее объяснить.

— Значит, ты вырос в Редферне, — сказала Молли. — Твоя мама до сих пор живет там?

— Сейчас она живет в Александрии вместе с моим отчимом, хотя лично я называю его просто отцом, — сообщил я, — папой. Он заслужил, чтобы я так его называл.

— Мило.

— Он замечательный человек.

— А у тебя есть братья… сестры?

— Только сестра Тереза. Они с мужем Полом живут в Кронулле[10]. Сестра говорит, что на данный момент является любимым ребенком в семье, так как скоро подарит родителям внука. Пожалуй, она права.

— Ты старший?

— Да, Тереза — немного младше, ей сейчас двадцать девять. Она работает косметологом, а ее муж — художник-оформитель.

— Немного младше, — повторив за мной, рассмеялась Молли. — Она — моя ровесница. А тебе сколько?

— Тридцать восемь, — признался я.

— Господи! Ты просто ветхий!

Молли изобразила поддельный ужас. Я с трудом рассмеялся.

— Серьезно? Тридцать восемь — и ты еще не на пенсии? Просто замечательно! Это какой-то мировой рекорд! — продолжала она развлекаться.

Я откинулся назад на спинку и, разглядывая свой бокал с вином, попытался обдумать сложившуюся ситуацию. Нашу разницу в возрасте непреодолимой назвать никак нельзя было, но прежде я встречался с женщинами не настолько меня моложе. Я был сбит с толку. Ну, кому какое дело, что ты — пенсионер?

— Извините за задержку.

Официантка вернулась, но на этот раз она несла на подносе главные блюда. На ее глазах блестели слезинки, а руки дрожали, когда она ставила перед Молли тарелку. Моя спутница открыла было рот, но я вовремя понял, что она собирается отчитать официантку за то, что вначале не было подано антре[11]. Поэтому, подавшись всем телом вперед, мягко прикоснулся пальцами к ее запястью. Молли бросила в мою сторону сконфуженный взгляд и пробормотала лишь «спасибо» вслед уходящей официантке.

— У нее выдался тяжелый вечер, — прошептал я, когда официантка ушла. — Дай девушке передохнуть. Она вот-вот расплачется.

Молли оглянулась на официантку. Та как раз подошла к кабинке у стены, где другие посетители громко выражали свое недовольство из-за задержки.

— Я должна была бы это заметить, — нахмурившись, произнесла Молли. — Я не из тех, кто нетерпимо ведет себя по отношению к окружающим. Что там говорится насчет привычки разговаривать с окружающими свысока?

— Просто ты ведешь жизнь, которая для большинства недоступна, — улыбнувшись, сказал я. — Немногим придет в голову, что Круговая набережная — подходящее место для быстрого перекуса после работы, но, несмотря на сегодняшнюю задержку, еда здесь просто изумительная.

Так оно и оказалось на самом деле. Оба поданных блюда были истинным произведением кулинарного искусства. Я потянулся к графину с водой как раз в тот момент, когда Молли сделала то же самое. Наши руки случайно встретились. Я тотчас же отдернул руку, чувствуя себя виноватым, словно сделал это преднамеренно. Молли также отдернула руку. Я взглянул на ее лицо, ожидая увидеть в нем замешательство или смущение, но заметил лишь, что кровь, как и у меня, прилила к ее щекам. Даже в мягком свете ресторана я видел, что глаза ее потемнели. Она смотрела на меня откровенно зазывным взглядом.

Теперь кисть ее руки, отстранившись от графина, лежала на столе рядом со столовыми приборами. Я медленно стал продвигать руку через стол. Она наблюдала за этим. Я видел, как у нее перехватило дыхание. Миллиметр за миллиметром моя рука приближалась… Затем подушечка моего указательного пальца очень осторожно прошлась вдоль ее указательного пальца, от ногтя и дальше. Достигнув ее запястья, я расслабил пальцы, давая ей шанс убрать свою руку. Но она не убрала. Я так и предполагал. Наши руки продолжали касаться друг друга. Я растягивал это приятное напряжение. Предвкушение нашей близости витало в воздухе. Хотя наше касание было почти невинным, его нельзя было истолковать неправильно. Наши взгляды опять встретились — и на всей планете остались только мы и это мгновение, первое мгновение ничем не сдерживаемого чувства, не высказанного нами.

Желание было почти осязаемо. Оно было сильным. Оно было странным… Красивое взаимное чувство. Молли потянулась пальцами к моим. Ее ладонь уперлась о стол. Я повторил ее движение, а затем, сплетясь с ее пальцами, повернул запястье так, что моя рука легла поверх ее руки. Я тяжело сглотнул. Даже прикосновение к ее коже было дьявольски приятным.

Молли взглянула на наши руки. Мои загорелые пальцы переплелись с ее бледными пальчиками. Она взглянула мне в лицо.

— Ты когда-нибудь бывал в Беннелонгских апартаментах? — мягким голосом спросила она.

— Нет, не бывал, — произнес я.

Я вглядывался ей в глаза, когда меня огорошила внезапная мысль.

— Ты поэтому выбрала этот ресторан? Он близок к твоей квартире?

Ее пальцы слегка сжались, уголки рта поползли вверх. Если я и раскусил ее замысел, Молли на это не отреагировала.

— Я хотела быть готовой к любому повороту событий, — только и сказала она, но выражение ее глаз говорило, что я абсолютно прав.

Я взглянул на ее тарелку. Все съедено.

— Хочешь десерт? — спросил я.