Секундная стрелка вряд ли успела описать хотя бы один круг, когда Андронов выпрямился и оглядел дело рук своих.
"Вот так, ребята... Нет, не ходили вы с шашкой на пулеметы..."
Отведавший "фомки" бычок упал с тумбочки на кровать и лежал ничком, пачкая кровью покрывало. И признаков жизни пока не подавал. Так же, как и его соратник, который умиротворенно и тоже ничком распластался у стола. Нужно было что-то делать с этими пребывающими в отключке тушами. Нейтрализовать их на как можно более долгий срок.
Задача была предельно ясной, а со средствами ее реализации Андронов определился в течение нескольких секунд. Подобрав с пола пистолет, он для верности добавил одному и другому рукоятью по массивным затылкам. Соблюдая, впрочем, меру - убивать он больше никого не собирался. Пришлось изрядно попотеть, освобождая туши от курток, а потом вновь надевать их на бычков - уже задом наперед, застегивая на спине, да еще и завязывая там же, на спине, рукава узлом, так, чтобы "братишки" не могли руками шевельнуть в этих коконах. Мало того, он не поленился замотать обоих в гостиничное белье - одного в пододеяльник, а другого в простыню, - и закрепить эти саваны предварительно вытащенными из джинсов горемык ремнями. Не переводя духа, Андронов наведался в душевую, намочил оба полагающихся ему полотенца и накрепко связал бедолагам щиколотки. Именно бедолагам, неудачникам, а не врагам. Никакой неприязни к ним он не испытывал, и поступал с ними столь бесцеремонно не из-за собственного садизма, а исходя сугубо из интересов дела. И ради собственной безопасности - в первую очередь.
Провозившись еще достаточно долго и вконец запыхавшись, Андронов все-таки доделал работу, утомленно сел на разоренную постель и закурил. Бычки были рассортированы, опломбированы и сданы на хранение. Один, с кляпом из носового платка, покоился на животе на кафельном полу душевой, привязанный наволочкой к трубе умывальника. Даже если бы ему удалось добраться до двери, открыть ее он бы вряд ли смог, как не смог бы это сделать спеленутый ребенок. Второй, тоже с кляпом, угодил в менее комфортные условия - он теснился в стенном шкафу, в прихожей, вообще без каких-либо шансов самостоятельно выбраться оттуда. Потому что дверцу шкафа надежно заблокировал стул, уложенный враспор между шкафом и стеной душевой-туалета. Да, условия содержания, конечно же, были ужасными, - но зато как эти двое потерпевших будут радоваться жизни, когда обретут свободу...
"Но свободу эту подарит вам кто угодно, но только не я", - подумал Андронов.
Ему теперь нужно было, распрощавшись с мыслями о горячем душе, бассейне, сауне, о неспешном ужине в ресторане, хватать свои манатки и брать такси до ближайшего к городу железнодорожного узла. И оттуда, незамедлительно, - в Москву. А там уж пусть отцы-командиры решают, как жить дальше.
Но сначала нужно было встретиться с Регбистом. Непременно встретиться с Регбистом.
Андронов встал с кровати, надел куртку. Вернул в карман свои документы (бумажник, к его удивлению, оказался на месте), погрузил в сумку пистолет и "фомку". Сложил одеяло так, чтобы не было видно кровавого пятна, вышел в прихожую и, перешагнув через лежащий на полу стул, громко произнес:
- Братишки, извините, что так получилось. Крепитесь, скоро вас выпустят. А я уж пойду... Не держите зла, просто работа у нас с вами такая.
Из шкафа донеслось частое сопение.
Андронов запер за собой дверь номера и на всякий случай постучался в соседний. Никто ему не открыл - значит, Регбист еще не вернулся из бассейна.
В коридоре было по-прежнему тихо и безлюдно. Держа в руке ключ, прицепленный к массивной бульбе, Андронов дошел до лестницы и спустился на один марш. Пристроил сумку на подоконник и стал ждать Регбиста.
...Он поглядывал на сумерки за окном, в котором застыло его нечеткое отражение, и вновь вспоминал, как очутился когда-то в новом своем жилище. В двухкомнатной квартире на третьем этаже. И почему-то, как вскоре выяснилось, не в Питере, а в Москве. Квартира была со всеми удобствами, и с мебелью, и с разнообразной одеждой, и с битком набитым холодильником, и с документами, и с кучей денег... Оплатой? За что? Окружающее было непривычным, незнакомым, об очень многом он тогда и понятия не имел... Однако, что характерно, все воспринималось как должное... Нет, конечно, опупение присутствовало, но - опупение, а не шок, не удар прикладом по затылку... И со всякими техническими причиндалами он, как стало ясно, умел обращаться, словно некая часть его существа уже бывала тут и худо-бедно знала, что к чему. На месте ему не сиделось, кровь бурлила - однако он сумел пересилить, сдержать себя, и это оказалось полной неожиданностью для него самого. Несколько дней он провел в изобильном своем обиталище, не высовывая носа на улицу и стараясь хоть что-то уразуметь. Хватался то за газеты с журналами (их тоже было навалом), то за книги, слушал радио, до глубокой ночи смотрел телевизор... И опять-таки не испытывал шока, голова работала ясно, и вовсю шла перестройка в мозгах, пропитанных прежними лозунгами. А потом была первая вылазка из дома, на улицу, первый поход в магазин. И первая женщина, которую он привел к себе, а наутро выгнал, совершенно охренев от ее немыслимых взглядов на жизнь.
Гораздо позже, уже кое-как освоившись, уже приобщившись к многообразным развлечениям, которыми была ох, как богата столица, он прикинул, сколько еще может жить безбедно - и понял, что пора думать о каком-то источнике заработка. Правда, поисками заняться так и не успел - источник сам нашел его.
Задавшись вопросом о том, отчего ему так легко удалось приспособиться к новым реалиям, он сразу же ответил на него: значит, так он устроен, такая у него натура, - а потому он и сумел открыть Дверь. Доводилось ему уже многое в своей жизни менять и участвовать в невиданных и неслыханных событиях, оставаясь самим собой, стараясь крепко сидеть в седле и ни в каких, даже самых сложных ситуациях не вешать носа. В конце концов, какими бы ни были фрагменты, они, один за другим, складывались в общую картину, но картину эту нельзя увидеть заранее. И хорошо, что нельзя - живи сегодняшним днем, не думая о будущем, и делай то, что у тебя получится сделать...
Регбист поднимался по лестнице не спеша, одной рукой похлопывая по перилам, а другой держа скомканное полотенце. Его влажные волосы были аккуратно причесаны, от плечистой фигуры веяло недюжинной силой, и сейчас, в спортивном костюме, он смахивал на тренера. Только вовсе не развитием физкультуры и спорта он занимался, а совсем другими делами. Уже поставив ногу на первую ступеньку лестничного марша, на вершине которого стоял Андронов, он поднял голову, рассеянно взглянул - и продолжил свое размеренное восхождение, отсчитывая такт широкой ладонью.
- Иван Сергеич, а я вас поджидаю, - сказал Андронов, подчеркнув "вас", и сделал шаг вперед от подоконника.
Регбист слегка приподнял брови:
- Меня?
Дошагал до лестничной площадки и остановился, чуть ли не на целую голову возвышаясь над отнюдь не низкорослым Андроновым.
- Да, именно вас, - подтвердил Андронов.
Человек в спортивном костюме сразу все понял и, усмехнувшись, повесил полотенце на шею:
- Значит, мы с вами вовсе не случайные попутчики и не случайные соседи по этому "Хилтону"?
- Не случайные.
Андронов подумал, что не стоит делать резких движений - иначе как бы не пострадала челюсть, и так уже натерпевшаяся в свое время. Правда, не от удара кулаком, а от жесткой посадки.
- Я Андронов Алексей Иваныч, - сказал он и медленно повел головой в сторону подоконника, где лежал извлеченный из сумки простенький допотопный портсигар. - Видите эту вещицу? А помните, где такое написано? Цитирую - ну, может, ошибусь на два-три слова. Слушайте: "Он сел в плетеное кресло и некоторое время смотрел на востроносых, щуплых солдатиков, помаргивающих, как птицы, рыжими глазами. Затем вынул жестяной заветный портсигар, - с ним семь лет не расставался на фронтах, - похлопал по крышке, - "закурим, товарищи", - и предложил папирос". Читали такое, Иван Сергеич?
