Л о н а.   Дина затмила тебя, Марта.

М а р т а.   Хорошо, что затмила. Когда он уезжал, мы были с ним одного возраста, а когда я увидела его вновь – о, этот ужасный миг, – до меня дошло, что теперь я на десять лет старше. Пока он там расцветал на ярком ясном солнышке, с каждым глотком воздуха впитывая молодость и здоровье, я сидела здесь взаперти и пряла, пряла…

Л о н а.   Нить его счастья, Марта.

М а р т а.   Да, золотую нить. Никакой горечи! Лона, мы с тобой были ему добрыми сестрами, правда?

Л о н а   (обнимает ее). Марта!

Б е р н и к   выходит из своего кабинета.

Б е р н и к   (мужчинам в кабинете). Да, да, делайте все по вашему разумению. Когда будет пора, я конечно… (Закрывает дверь.) О, вы здесь. Послушай, Марта, надо бы тебе приодеться. Скажи Бетти, чтобы и она тоже. Мне не нужны роскошные туалеты, естественно, что-нибудь домашнее, изящное и милое. И поспешите.

Л о н а.   И не забудьте счастливое смущение на лицах, Марта; на глаза наденьте радостный блеск.

Б е р н и к.   И Улаф пусть спустится вниз, я хочу, чтобы он был подле меня.

Л о н а.   Улаф… Хм…

М а р т а.   Я предупрежу Бетти. (Уходит в дальнюю левую дверь.)

Л о н а.   Ну вот, теперь еще грядет час великих торжеств.

Б е р н и к   (не находя себе места, ходит взад-вперед). Нда… так вышло.

Л о н а.   В такой миг человек должен быть горд и счастлив, полагаю.

Б е р н и к   (глядя на нее). Хм.

Л о н а.   В твою честь весь город украсят иллюминацией, говорят.

Б е р н и к.   Да, они хотят чего-то в этом роде.

Л о н а.   Все трудовые союзы примут участие в шествии, над колонной будут реять их знамена. Твое имя воссияет огненными буквами. И ночью телеграф отстучит во все уголки страны, что «горожане устроили овации консулу Бернику, застигнутому в окружении счастливой семьи, и восславили его как одного из столпов общества».

Б е р н и к.   Так будет. И за окном прогремит «ура!», и восторженные крики толпы заставят меня показаться в дверях, и я принужден буду благодарить и кланяться.

Л о н а.   О, принужден…

Б е р н и к.   Думаешь, я счастлив в этот час?

Л о н а.   Нет, я не думаю, что ты по правде можешь чувствовать себя очень счастливым.

Б е р н и к.   Лона, ты презираешь меня.

Л о н а.   Пока нет.

Б е р н и к.   И права такого у тебя нет. Права презирать меня. Лона, ты не в силах вообразить, как я одинок в этом тесном увечном обществе, как я год за годом отступал от своего стремления прожить жизнь, наполненную высоким смыслом. Чего я по большому счету добился, как бы великолепно все это ни смотрелось? Какие-то незавершенные обрывки, детские забавы. А ничего иного или большего здесь не потерпят. Решись я сделать шаг вперед, опередить установленные на сегодня взгляды и мнения, меня отстранят от власти. Хочешь знать, кто мы, называемые столпами общества, на самом деле? Мы орудия общества, ни больше ни меньше.

Л о н а.   Почему ты понял это только сейчас?

Б е р н и к.   Потому что я много думал в последние дни. С тех пор, как ты приехала, но особенно сейчас, вечером. Ах, Лона, почему я не узнал тебя лучше тогда, в былые дни.

Л о н а.   А если б узнал?

Б е р н и к.   То ни за что бы не упустил. А если бы у меня была ты, я не дошел бы до такой жизни.

Л о н а.   А ты не думал, чем могла бы стать для тебя та, кого ты выбрал вместо меня?

Б е р н и к.   Я и так знаю. Она не стала тем человеком, какой нужен мне.

Л о н а.   Потому что ты всерьез, в главном, никогда не делил с ней жизнь; никогда не давал ей занять независимого, честного положения в отношениях с тобой; потому что ты позволил ей всю жизнь изнемогать от чувства вины за позор близких, потерявших репутацию твоими стараниями.

Б е р н и к.   Ну да, а виной всему ложь и внутренняя пустота.

Л о н а.   Так почему ты не покончишь с ложью и пустотой?

Б е р н и к.   Сейчас? Теперь уж поздно.

Л о н а.   Карстен, скажи мне, какая радость тебе от этого внешнего блеска и обмана?

Б е р н и к.   Мне – никакой. Я должен погибнуть вместе со всем этим обанкротившимся обществом. Но нам на смену идет новое поколение. Мой сын, вот для кого я работаю, и вот для кого я хочу что-то сделать в жизни. Придет время, когда правда низойдет на общество, и при ней мой сын выстроит свою жизнь более счастливо, чем его отец.

Л о н а.   Выстроит счастье на лжи? Подумай, что ты передаешь в наследство своему сыну?!

Б е р н и к   (борется с отчаянием). Я оставляю ему в тысячу раз худшее наследство, чем ты думаешь. Но когда-нибудь проклятие будет снято. И да… все же… (Взрывается.) Как вы могли так поступить со мной?! Но всё, сделанного не воротишь. Мне пора встречать шествие. Раздавить меня вам не удастся!

Справа вбегает встревоженный   Х и л м а р   Т ё н н е с е н   с запиской в руках.

Т ё н н е с е н.   Но это же… Бетти, Бетти!

Б е р н и к.   Что еще? Они уже подходят?

Т ё н н е с е н.   Нет, нет… но мне надо срочно поговорить с кем-нибудь… (Исчезает в дальней левой двери.)

Л о н а.   Карстен, ты говоришь, мы приехали с одной мечтой – раздавить тебя. Дай я расскажу тебе, из материала какой пробы сделан этот человек, этот блудный сын, которого ваше общество высочайшей морали чуждается как чумного. Не стоит беспокоиться, он уже уехал.

Б е р н и к.   Но он вернется.

Л о н а.   Юхан не вернется никогда. Он уехал навек, и Дина с ним.

Б е р н и к.   Он не вернется? И Дина уехала с ним?

Л о н а.   Да, чтобы стать его женой. Влепили они пощечину вашему благопристойному обществу, как я когда-то.

Б е р н и к.   Уехали… и она тоже… на «Индиан гёрл»!

Л о н а.   Нет, такой бесценный груз он не мог доверить этой банде обормотов. Юхан с Диной отправились на «Пальме».

Б е р н и к.   Ох! Так зачем же… напрасно… (Стремительно пересекает комнату, рывком распахивает дверь кабинета и кричит.) Крап, остановите «Индиан гёрл»! Он не поплывет сегодня.

К р а п   (из комнаты). «Индиан гёрл» уже в море, господин консул.

Б е р н и к   (закрывает дверь и говорит через силу). Поздно… и впустую…

Л о н а.   Что случилось?

Б е р н и к.   Нет, ничего. Отойди от меня…

Л о н а.   Хм. Послушай, Карстен. Юхан просил передать, что он поручает мне позаботиться о его добром имени и репутации; когда-то он предоставил их в твое распоряжение, чтобы выручить тебя, а ты растоптал их, стоило ему уехать. Юхан сохранит молчание, но я вольна действовать по своему усмотрению. Видишь, у меня в руке два твоих письма.

Б е р н и к.   Они у тебя! И теперь… ты хочешь… сегодня же вечером… наверно, во время чествования…

Л о н а.   Я приехала сюда не разоблачать тебя, но встряхнуть, чтобы ты сам заговорил, по доброй воле. Из этого ничего не вышло. Ну так живи во лжи. Смотри – я рву твои письма. На, возьми обрывки. Теперь против тебя нет ни одной улики. Ты в полной безопасности, Карстен, ликуй – если можешь.

Б е р н и к   (потрясенно). Лона, что же ты не сделала этого раньше?! Теперь поздно, теперь вся моя жизнь пошла прахом… Я не смогу жить после этого дня.

Л о н а.   А что случилось?

Б е р н и к.   Не спрашивай… Но я должен жить. И я хочу жить – ради Улафа. Он все исправит и искупит…

Л о н а.   Карстен!

Х и л м а р   Т ё н н е с е н   стремительно возвращается.

Т ё н н е с е н.   Никого не нашел, Бетти и той нет!

Б е р н и к.   Что стряслось?

Т ё н н е с е н.   Тебе я боюсь сказать.

Б е р н и к.   Это что такое? Ты обязан мне сказать.

Т ё н н е с е н.   Ну хорошо. Улаф сбежал на «Индиан гёрл».

Б е р н и к   (отшатывается). Улаф? На «Индиан гёрл»? Нет! Нет!