Её ответ, быстрый и цепкий, буквально сбивает меня с ног, как шар кеглю:

- Из-за чего? Из-за Егора? Он больше не наш практикант.

Она суетится, нервничает. Видимо, надеялась, что я приму её такой, какая она есть. Что ж, я принимаю, и, возможно, даже прощаю, но подпускать к себе ближе больше не стану. Такой ошибки снова я не допущу.

- А ты думала, - я осеклась на проходящих мимо подростков, - что он исчезнет, и всё вернётся на круги своя? Нет, Кравец, дело не в практиканте – дело в тебе, - она отпустила мою руку и замерла посреди тротуара. – Раз ты смогла предать меня однажды, предашь снова. И снова.

- Кать, я честно…

- Прошу, не унижайся передо мной, - я, сделав несколько шагов вперёд, оборачиваюсь и смотрю на неё. – Ты всё-таки была моей лучшей подругой. Ты мой выбор, и я не позволю тебе так низко пасть.

- Кать, пожалуйста…

- Кравец, ты меня знаешь. Я непреклонна в своих убеждениях слишком часто, чтобы уповать на редкий случай, - я смотрю на неё, вглядываюсь в это полное раскаяния лицо, стараясь узреть хоть частичку чего-то разумного. И нет. Сплошные эмоции, сплошное «боже, я так виновата». От тебя разит этими слезами, Ксень. И я знаю, чего они стоят. Ни-че-го. Ты сейчас разрыдаться передо мной готова, чтобы я осталась твоей лучшей подругой, но ты не раскаиваешься. Ты просто приняла как данность свой поступок. Ты поступишь так снова, я уверена. – Мы можем общаться и быть подругами, но душу тебе раскрывать я не буду. Если ты согласна на такие условия, то, пожалуйста.

- Я… Прости меня, Кать. Правда, прости. Я не хотела, чтобы так вышло, - она быстро лепетала слова прощения, теребя пальцами свои снятые перчатки – те дёргались, словно китайский болванчик.

- Если ты скажешь, что так вышло само собой, я тебя ударю, - и мой серьёзный взгляд, направленный чётко в переносицу подруги, только подтверждал слова.

- Нет, это моя вина, - умница. – Мне жаль, что я потеряла твоё доверие.

- Так будет долго, - она снова лепетала что-то не членораздельное, и я теряла терпение. – Спрошу прямо: ты хочешь общаться?

- Да, - и не смела до сих пор взглянуть мне в глаза.

- Вот и чудно, - я приторно улыбнулась. – Но о секрете Леонова я тебе всё равно не скажу, потому что это его секрет, а не мой. Я всего лишь косвенный участник.

Она согласилась и больше не поднимала эту тему. И не извинялась. Перед самым её домом (я решила её проводить сначала) мы неплохо болтали и обсуждали каникулы и предстоящий семестр. Расставались, можно сказать, на приподнятой ноте, а о том инциденте с извинениями я забыла и не вспоминала до самого вечера.

К телефону я так и не думала притрагиваться. Будто проклятый, он лежал где-то в уголку на полу моей комнаты. Разряженный. Брошенный. Неинтересный. Будто человек, которого я вышвырнула из своей жизни. Будто Егор. Ты опять за старое, Скавронская. Везде видишь его. Везде находишь сходства. Даже там, где, казалось бы, их не существует. Если бы за твои способности платили, ты бы стала мультимиллионером. А вместо этого живёшь с родителями, рассорилась со всеми, карабкаешься и пытаешься вести не столь жалкую жизнь. Но ты жалкая, Скавронская!

Как ты умудрилась до такого опуститься? Ты скатилась так низко. Не узнаю себя. Какой же паршивкой я была? Вместо того чтобы отвадить Леонова, оставила его рядом. Вместо того чтобы вправить Кравец мозги насчёт практиканта, отступила. Ты боишься серьёзных решений, ты боишься расставаться с людьми, ты боишься остаться без людей. Тебя пугает одиночество, признайся.

Нет. Я не боюсь остаться одна. Мне нужны люди, да, но для признания. Не обязательно, чтобы они были друзьями или фамильярничали. Достаточно того, что они будут поддерживать меня.

Ты быстро устанешь от такой жизни, когда ни на кого не сможешь положиться.

Плевать. Чем быть преданной, лучше остаться одной и контролировать всех.

Всех не проконтролируешь. Что собираешься делать?

Для начала схожу к Ярославу и разберусь в себе.

Вытянувшись на кровати, я попыталась представить себе завтрашний день. Встречу с Ярославом. Как он выглядит? Сильно ли подавлен? Сильно ли истощён? Много ли он спал? Выспался ли? Вот его машина подъезжает к подъезду, и он звонит, говорит мягко, радостно, что могу выходить. И я бегу проверить сначала его машину во дворе из окна на кухне, а затем – собираю наспех сумочку. Вот, спустя минут десять, спускаюсь к нему. Прохожу утоптанную тропинку от подъезда до дороги. Он открывает мне дверь и закрывает, когда я поставила ноги на резиновые коврики. Обходит машину, садится, струшивает снег и ставит ноги на свой коврик. Пристёгивается, успевая кинуть на меня быстрый наблюдательный взгляд и улыбку. Ступни в ботинках занимают свои места на педалях, рука перемещает рычаг, и авто трогается с места. Я с восхищением смотрю на снежные картины, на редких людей и машин. Улыбка сияет на лице и, словно ребёнок, опускаюсь в танец мыслей о холодном времени года и людях.

Люди. Такие назойливые и такие беспомощные. Думают, как бы выкрутиться, как бы разбогатеть, как бы привлечь кого-то в свою жизнь. Жалкие, никчёмные создания.

Как и ты.

О, да. Я не лучше их. Возможно, даже хуже. Без сожаления расстаюсь с людьми, бросаю их, выбрасываю, словно игрушки надоевшие. И дело не в цели, к которой я якобы стремлюсь. Дело во мне. Я разучилась вести себя с людьми, общаться с ними, быть искренней, доброжелательной, открытой.

Да ну, ты всегда такая. Вспомни даже ту компанию Абрамовой. Ты улыбалась и смеялась вместе с ними. И в снежки играла. В чём дело-то?

По-моему, мне пора остановиться.

Машина заворачивала на крутой подъём, и я отвлеклась от своих раздумий. Не понимаю, где мы и как сюда добрались. Из-за собственных мыслей не следила за дорогой. И как мне уехать отсюда? Ах, точно, мы же поедем ужинать ко мне позже. Будто я его семье представляю как некоего «особого» человека. Хотя Ярослав и так особенный. Без него многих бы поступков не было, на многое не решилась бы и со многим остались бы старые счёты.

Жилой комплекс, к которому мы подъехали, бело-голубой, напоминал волну, море, небо – в общем, всё то воздушное и прекрасное, что существовало. На душе сразу полегчало. Ярослав открыл дверь, а я, словно статуя, сидела. Пришлось даже дёрнуть меня за плечо. А пока он вытаскивал из багажника пакеты с продуктами, я отстёгивала ремень безопасности и вставала на ноги. Атмосфера тут была не очень приятной, словно чужеземной. И от этого ощущения становилось не комфортно, будто ты не на своём месте.

- Дом не очень радужный, несмотря на антураж, - Ярослав пошёл по одной из тропинок к подъездам. – Собираюсь отсюда переехать да всё никак.

Небольшой пандус, по которому можно съехать в гололёд и упасть, тамбур с вентилированием тёплого воздуха, и вестибюль. Небольшой, с диванчиком, парой кадок с цветами и комнатка-вахта. Ярослав кивнул и, не останавливаясь, двинулся к лифтам. Зашёл первый, как и положено, в целях безопасности и снова бросил на меня быстрый взгляд. Убедился, что всё в порядке. На третьем этаже мы вышли, прошли в небольшое помещение с четырьмя дверями в разные квартиры. Дальняя направо. Триста восемь.

Замок щёлкнул, и Ярослав открыл дверь, пропускает меня вперёд. Манерам он, специально отмечу, обучен отлично. В прихожей оказалось достаточно места, чтобы разуться вдвоём. На полочке рядом в огромном шкафу-стене уместились несколько пар тапочек, две пары кроссовок, чёрные кожаные туфли на шнурках и тёплые ботинки. «Сороконожка». Зато раздел верхней одежды был почти пуст – куртка спортивная, плащ демисезонный и то пальто, что он только что снял с себя. Мой пуховик висел рядом, такой пушистый и броский из-за женственного силуэта. И шарф. И шапка. Мои аксессуары зимой должны быть очень яркими и весёлыми.

Вглубь квартиры вёл большой коридор, который распределял комнаты. Две. Большая гостиная и его спальня, наверное. Идти туда – как-то слишком, зато всё остальное можно рассмотреть. С пакетами продуктов Ярослав пошёл на кухню и стал выкладывать всё в холодильник или на полки. Порядок наводит. Надо сказать, у него был везде порядок. Никаких выброшенных вещей из шкафа, никаких остатков еды на столе, никакой грязной посуды. Я даже удивилась, что мужчина может так жить.