К концу второго дня я походила на привидение. Мне жутко хотелось спать, и я устроила в своей комнате настоящий ледник, чтобы сгонять волны сонливости, накатывающие на меня. Родные в тот день уехали к дальним родственникам, а я, ввиду своего упаднического состояния, предпочла остаться дома одна и бороться со своими демонами. С приходом бархатного вечера сил моих совсем не осталось, и я утомленно и сонно рухнула на постель. Я сжимала подушку и роняла горошины слез, когда свет в моей спальне замигал и потух. Я сжалась в комочек и закрыла глаза.

Я слышала, как он вошел, как мягко зашуршал ковер под его ногами, как краешек кровати прогнулся под его весом. Но он не коснулся меня, и ничего не сказал. Повисла долгая мучительная пауза. И в миг, все волнение и страх прошли. Я открыла глаза. Моя комната осталась прежней, а значит, я не спала. Во тьме я различила его профиль в отблеске фар проезжающей мимо машины. Антон отрешенно смотрел куда-то вдаль, и мне стало невыносимо грустно. Я виновато всхлипнула, он обернулся.

- Прости меня, - сдавленно попросила я. - Прости, что чуть было, не променяла тебя на это ничтожество. Прости.

По его серебристо-синей во тьме щеке скатилась бисеринка света.

- Я не буду тебя мучить. Я приду, только когда ты захочешь меня видеть теперь.

- Нет, не уходи.

- Тебя гнетет это чувство. Я не хочу быть в тягость. Я всегда рядом, но покажусь, только если ты попросишь. А теперь спи.

- Нет, подожди, - я попыталась взять его за руку, как много раз делала во сне, но мои пальцы поймали только воздух. Словно воздушная подушка опустилась на лицо. Воздух сгустился и стал плотным и вязким как песок. Я практически не могла дышать, все поглотила мутная пелена тумана. И я провалилась в подобие пространства без воспоминаний и чувств.

Вокруг все было белым. Не было времени, пространства, только бесконечная молочная густота и отчаяние. Я кричала, звала его, но его там не было. Не знаю, что это было за место. Я словно погрузилась на дно безысходности и отчаяния. Тяжелая густота как плотный белый туман, не осязаемый и звуконепроницаемый, окружал меня как кокон.

Я попыталась встать, но под ногами не было твердой основы. Мои руки и ноги проваливались вниз без опоры. И только тело поддерживало горизонтальное положение. И страх, всепоглощающий страх пустоты. Я боялась кануть в небытие, боялась забвения и вечного заточения в этом страшном безвоздушном пространстве.

Я вспоминала самые страшные моменты своей жизни. Детство, лет девять, когда я шла домой одна темными улицами и боялась, что что-то случится и никто никогда не найдет меня, не поможет, и даже не узнает, где я. Юношество, когда водоворот воды, образованный подводным течением, утягивал меня под воду, и я думала, что никогда не выплыву.

Постепенно я смогла обуздать свои страхи. Я ничего не могла видеть, но здесь хотя бы было светло. И мягко. И мне, по всей видимости ничто не угрожало, кроме вечного пребывания в небытии. Я стала себя спрашивать: что это? И как я здесь оказалась? Кто-нибудь дома должно быть, ищет меня. Ведь если я вдруг пропала, они должны же искать. Мысли о доме навеяли воспоминания из детства: мои дни рождения, на которые я непременно плакала. Мне всегда было грустно и неловко в свой день рождения. Я всегда его ненавидела, и не любила праздновать. Люди приходили ко мне с подарками, а я чувствовала неловкость и стыд, а иногда и вину за все происходящее, как будто я принуждала их бросить все свои дела и обратить свое внимание на нечто столь незначимое и недостойное их доброты и внимания, как я. Ни одного светлого праздника не было в моей жизни. Это чувство вины и стыда преследовало меня всю мою жизнь, словно само мое существование приносило окружающим одно беспокойство. И каждый раз столкновение с искренним добрым отношением ко мне вызывало у меня слезы. Я не могла поверить, что они действительно искренне рады мне. И мне было еще больше неловко и неприятно. Я не верила, что кому-то, кроме родителей, могу быть нужна, что обо мне вспомнили не потому, что ситуация обязывает, а потому, что им не безразлично.

Сама себя я осознавала как сорняк, выросший на дороге. Маленький уродец, колючий пыльный облезлый кустик, недостойный внимания. Мне всегда казалось, что другие смотрят на меня с нескрываемой жалостью. Ни в чьих глазах я не видела восхищения или уважения, и чужая доброта ранила больнее, чем презрение. Я была не нужна. Это осознание своей ненужности разрывало мне душу, вся боль отчуждения и унижения: бедная родственница, сестра, на которую смотрели с нескрываемым презрением. У меня не было мечты, я ничего не чувствовала и у меня даже не было собственного мнения. Люди видели во мне пустышку, марионетку с большими глазами, в которой, как в зеркале, отражалась банальная уродливость этого мира.

Я плакала. За все эти годы искореженного детства, за годы пустоты, которые должны были быть яркими и насыщенными радостью. Для меня эти годы стали годами мрака. И поэтому я так страшилась смерти, потому что знала, что после нее меня не ждет ничего хорошего, только боль и отчаяние, и никакой перемены.

Осознав свои страхи, я задалась самым главным вопросом. Что именно заставляло меня вновь и вновь переживать все это? Быть может, я умерла. А где тогда ад и рай? Или это и есть мой личный ад, в котором меня заставляют снова и снова переживать отчаяние непонятой и отвергнутой обществом потерянной в себе девочке. Передо мной вставали лица родственников, одноклассников и тех, кого я называла своими друзьями. И все они смеялись мне в лицо, отворачивались от меня, презирали меня.

Хаос в моей душе достиг высшей точки, и я кричала, давилась рыданиями, и никто не слышал. И когда сил во мне не осталось, ни на крик, ни на вздох, теплые невидимые руки обняли меня, окутали теплом заботы. Я вспомнила маму, которая часами слушала меня, когда больше никто не мог выслушать, вспомнила строгого отца, который редко, гораздо реже, чем мне того хотелось, находил доброе слово похвалы, единственного одобрения, которое я получала от кого-то еще кроме матери. И оттого она была еще ценнее. Я так боялась разочаровать его, сделать что-нибудь не так. Для меня папа был высшим судьей, одно слово которого могло сделать меня счастливой или глубоко несчастной.

Я вспомнила природу. Дачный домик, босоногое детство, малинник и клубничные грядки, песочную кучу в глуши в отдалении, где я часами играла одна, и бескрайнюю степь, в которой был бесконечный мир кузнечиков, зайцев, змей и ежиков. Этот мир был тих и спокоен, честен и справедлив. Этот мир дарил мне радость успокоения, как тепло невидимых рук, обнимающих меня.

Я успокоилась, и смирилась с таким существованием. Я перестала считать минуты и вздохи, все потеряло свое значение. Я просто перестала быть, и только часть меня, которая еще отвечала за остатки личностного сознания, где-то на грани воспринимала факт моего продолжающегося существования. Я ничего уже не ждала, ничего не чувствовала, не следила за тем, что происходит вокруг и во мне. Меня покинули все человеческие чувства и эмоции. Наступила тишина и пустота. Она тянулась, бесконечно.

Иногда я словно просыпалась, выходила из оцепенения и забытья, только для того, чтобы через мгновение вновь в него погрузиться. Так продолжалось долго. Должно быть долго, потому что, когда, наконец, что-то изменилось, я настолько забыла обо всем, что уже все во мне воспротивилось той перемене.