- Гумилев, - сострил кто-то с задней парты.

Я чуть не заплакала от счастья. Я готова была признать себя сумасшедшей в этой полемике с преподавателем, но, теперь получила очередное доказательство здравости моего ума. Я закрыла лицо руками, пытаясь сдержать смех и слезы. В это мгновение я почувствовала дуновение ветра на затылке и мягкое касание на щеке. Обернувшись, я на мгновение заметила сбоку от себя любимый профиль сквозь пелену слез.

В тот день я видела его в этом мире во второй раз со дня похорон.

С тех пор его стали видеть и другие люди, не только я. Друзья из университета стали спрашивать меня, с кем я встречаюсь. Я была в недоумении. Тогда они мне говорили, что проезжая мимо, или видя меня на расстоянии, часто замечали рядом со мной высокого парня в черном. В ответ я могла только улыбаться и пожимать плечами. И вопрос моего безумия отодвигался еще на пару дней.

Но у меня появился еще один повод для уныния. Я знала, что он, не смотря на парадоксальность всей ситуации, был мертв. Но я была живая, и как любая живая девушка, я захотела любви материальной, настоящих человеческих физических отношений, простого девчачьего счастья - держаться за руки, ходить в кино, жить полноценной жизнью. И придя к этому открытию, я снова встала в тупик. Я понимала, насколько это невозможно, и оттого все больше поддавалась депрессии.

Тогда я познакомилась с Витей. Это было в начале третьего семестра. Он учился в параллельном потоке, и чем-то приглянулся мне. Конечно, его нельзя было поставить в один ряд с Антоном, но он был материален, из плоти и крови, и он был единственным, кто не вызывал во мне чувства отвращения. Он проявлял ко мне настойчивый интерес, я согласилась принять его ухаживания. Мы стали чаще разговаривать в институте, и он даже порывался позвать меня на свидание.

Ухаживал Витька смешно. Как собачонка ждал каждый раз после пар внизу лестницы на первом этаже университета, преданно заглядывал в глаза и улыбался. Меня поразила эта улыбка, такая яркая и солнечная, такая счастливая. Этим он мне напомнил Антона в детстве, и, разрываясь между идеальным, но нереальным парнем и простым смертным, но живым, я оказалась перед очень сложным выбором.

Мы познакомились, в основном по его инициативе. Витя был юморным, немного наивным, если не недалеким, но в целом положительным. Не могу сказать, что мое сердце питало к нему сильные чувства. Главное, что не отвращение, как ко всем стальным. Он ловил меня на переменах, вытаскивал на парах, и мы часами болтали о музыке, об университете. Он был в курсе всех событий, часто смешил забавными историями. Меня это возвращало в реальность.

Однажды я пришла домой после очередного учебного дня, и мама заметила эти перемены.

- Ты прямо светишься вся, - сказала она мне. - Что-то хорошее случилось? У тебя даже глазки блестят. Это из-за мальчика, да?

- С чего ты взяла, мам? - спросила я.

- Да ты с прошлой весны прямо сама не своя! Я все ждала, думала, когда это закончится, и ты повеселеешь. И вот, наконец, это мальчик, да?

- Да, - широко улыбнулась я. Именно в тот момент в душе народилась надежда, что и моя жизнь может стать стабильной и нормальной. Пусть среднячок, пусть даже не фонтан и не блеск, но мечта о простом человеческом счастье грела мне душу. Конечно, где-то в глубине сердца меня кольнула совесть, но я запретила себе даже думать об этом. Я была жива, я хотела жить, думать и чувствовать свободно.

Постепенно моя уверенность в Вите стала возрастать, росло доверие. Вокруг него я создала в своей фантазии романтичный ореол, и постепенно он стал мне нравиться все больше и больше. На все требовалось время, и я терпеливо ждала, когда же в нас созреют теплый чувства друг к другу, которые смогут наполнить мою жизнь счастьем.

Зимой мы стали видеться с Витей в институте часто. Мы прогуливали пары, и часами сидели на подоконнике, шутили и смеялись. Тот декабрь стал зеркалом, через которое мне дано было заглянуть в иной мир, ныне закрытый для меня.

Ночами я по-прежнему видела Антона, и он всегда был очень нежен и добр ко мне. Он ни разу не спросил меня о Вите, и ничем, ни словом, ни намеком, не дал понять, что мои действия можно было расценить как предательство. Он топил меня в своей любви, как в лучах солнца. Мы часами сидели, обнявшись, и слушали стук наших сердец, то бешено ускоряющийся, то дрожащий, замирающий в звенящей тишине. После этого я не могла думать ни о чем. Все остальное теряло смысл, казалось тусклым и унылым.

А Витя почему-то все тянул и откладывал, то бегал, как собачонка, то шарахался, как ужаленный. Однажды, в начале января, накануне экзамена, мы долго переписывались ночью. Он вел себя странно, говорил, что ему нравится другая девочка, а потом бросил мне в лицо море гадостей, о том, что я больная, и что мне нужно тщательнее выбирать себе друзей. Я была настолько шокирована, что чуть не провалила тот экзамен. Весь день я не могла ни на чем сосредоточиться, и на экзамене меня спасло только то, что в самый последний момент преподаватель решил вдруг перенести оставшихся студентов, в числе которых была и я, на следующий день.

В тот день Витя все виновато ходил вокруг да около, словно искал момента, чтобы извиниться. Но я не могла его простить. Даже если нет чувств, даже если я ему все это время оставалась безразлична, но хоть капля уважения ко мне у него была? Почему же он не посовестился наговорить мне столько всего, что могло меня обидеть, даже не подумав, как при этом буду чувствовать себя я.

Ночью я долго плакала во сне, и единственным утешением моим был тот, кого я так бессердечно готова была предать. И даже тогда он не спросил, а просто мягко баюкал меня на руках, помогая пережить боль унижения. Он не говорил слов утешения, не пытался отвлечь от боли. Просто во тьме моей комнаты он стал материальнее, и окружил меня теплом, вселяя чувство надежности и спокойствия.

Недоумение мое сменилось досадой, когда я, наконец, поняла, что сподвигло Витю на такие подвиги. Одна наша общая знакомая рассказала мне, что с недавних пор Витю стали мучить странные сообщения по телефону с несуществующего номера и ночные кошмары, и в них он видел нечто настолько страшное, и недвусмысленные намеки на то, чтобы он держался от меня подальше, что он решил отступить.

Тогда я все поняла, ребус сложился у меня в голове. Меня терзали стыд и обида. И еще страх перед тем, кто имеет силу влиять на мою судьбу. Я страшилась предстоящего разговора, и еще больше боялась посмотреть ему в глаза и увидеть в них боль, гнев, разочарование, и что еще я могла в них увидеть. Я решила устроить бойкот, и не ложилась спать ни в ту ночь, ни в последующие две.

В первую ночь было относительно легко. В институте были каникулы. Я притворилась, что выспалась днем, и просидела всю ночь за компьютером. Я пересмотрела много фильмов, прочла один роман, и просто просмотрела все новости, какие только могла придумать. Когда наступило утро, мои уставшие глаза слипались, и мне стоило больших трудов не дать им сомкнуться. Я пила кофе, плескала себе в лицо водой и заставила себя выйти из дома и просто ходить бродить по магазинам, пока, наконец, не наступил вечер, и не пришлось возвращаться.

Вторая ночь далась труднее. В голове был туман, мысли ползали, тянулись, путались. Я двадцать раз выходила на балкон и высовывала голову из окна навстречу мокрому снегу, который тяжелыми хлопьями облеплял мне лицо. Включенный компьютер гудел, и от его гула у меня сильно разболелась голова, но я боялась отключить его и прилечь, потому что так я не могла бы уйти от того, чего так сильно страшилась. Я и сама не могла себе объяснить, почему я так боялась разговора с ним. Но этот страх как воронка, чем дальше, тем все сильнее затягивает, и по мере того, как моя усталость наваливалась на меня все сильнее и сильнее, страх мой переходил в неконтролируемый ужас.