Мы разговорились. Соседа моего звали Павлом. В свете огня я хорошо его рассмотрел. На вид ему было лет около тридцати пяти, роста чуть выше среднего, худощав. Внешне он казался старше, хоть и было видно, что морщины его больше от усталости и изнеможения, чем от возраста. Его светлые волосы были густыми, но кое-где проступали седые пряди.
Мы проговорили всю ночь, до рассвета. И как это бывает со случайными знакомыми, с которыми наверняка больше никогда не встретитесь, разоткровенничались. Я где-то читал, что такое часто в поездах происходит. Едут вместе в одном купе абсолютно разные люди, но эта близость в замкнутом пространстве, эта вынужденность провести вместе несколько часов, а то и суток, толкает людей на откровение. И случайный попутчик в таком случае становится не хуже психолога, и выслушает, и посочувствует, и совет даст.
Так и на рыбалке часто случается. Я при этом стараюсь лишний раз про себя чего не болтать, хорошим хвалиться не люблю, а жаловаться, слава Господу, особо не на что, но чужие истории я всегда с особым вниманием и интересом слушаю. Только сам никогда к другому в душу не лезу, можно и шутками и побасенками всю ночь отговориться. Только так получилось, что сам он начал о себе рассказывать, ну а мне оставалось лишь слушать и поддакивать, надо ж как-то ночь коротать.
Дело обстояло так. Попив чаю, он отошел, но где-то часа через полтора, вернулся и к огню подсел, на большое отсыревшее бревно. Тогда и позвонила ему жена. И так тревожно позвонила, что мне даже неуютно стало. Вдруг запиликало что-то монотонное полифоническое. Павел вытащил из кармана простенький допотопный телефон, каких уже лет восемь не делают, коротко ответил, что давно на реке, что все хорошо, и отключился. А сам помрачнел разом, косматые брови встали в одну линию.
Я его спросил, что он так с женой резко и коротко. Ответ был самый неожиданный. Ему не понравилось, что она так деньги необдуманно тратит на разговоры. Раньше он также пешком ходил, а надо, и в поле ночевал, и ничего, живой приходит. А ту на тебе, пиликалку эту вручила, и трезвонит, деньги проговаривает.
Эффект попутчика сработал, и мой сосед рассказал мне его историю:
- Женился я поздно. Почти до тридцати лет холостяком ходил. И не то, что другие, кто свободу любит, кто нагуляться хочет. На самом деле жениться я хотел рано, лет с двадцати, да вот все не складывалось. Были у меня девушки, были к ним серьезные намерения. Пять раз я порывался делать предложение, и за десять лет получил четыре отказа. И ведь что странно, парень я был веселый, и многие девушки за мной увивались. Не сказать, чтобы толпами ходили, но и обделен вниманием не был. Да вот в чем шутка, гулять -гуляли, а замуж не шли. Все мои товарищи давно уже семьями обзавелись, а я все гол как сокол ходил. От безысходности подался на вахты на север, в разъездах оно не так тяжело. На вахте все мужики без жен, как отдушина. А меж вахтами домой возвращался к матери. Постепенно жизнь моя серела, тускнела, а сам я стал будто истончаться и таять.
И вот в минуту практически полного отчаяния я встретил ее. Жена моя женщина простая и незатейливая на первый взгляд. Работала у нас бухгалтером, спокойная, держалась скромно. Мне она приглянулась, и я стал постепенно присматриваться. Знаешь что, человека лучше всего узнавать в работе. Как он работает, аккуратно ли, исполнительно, с должным ли вниманием и ответственностью. Все в нашем коллективе признавали ее миловидной, но невзрачной девушкой, тихой, как мышка. Только я видел больше чем другие. Было в этой девушке что-то тонкое, пронзительное, как свист ветра в неприкрытую форточку. Был в ней надлом, от чего душа ее сделалась хрупкая и ломкая, как стекло. Оно блестело в глубине ее серых глаз, и оно поразило меня своей чистотой и деликатностью.
Мы поженились и поселились здесь. Поначалу отношения строились с трудом. Я видел, как она тяжело привыкает ко мне. Иногда я был жесток, не в поступках, а на словах. Я не хотел признавать свою слабость, что мне тоже было сложно. Как бы там ни было, а к двадцати восьми годам характер уже складывается. Я настолько привык жить один, сформировались привычки, уклад. Мне было сложно все менять. Я не хотел признавать, что чувства к женщине - одно, а совместная жизнь - другое. И ей тоже было тяжело со мной. Я мог быть суров, строг и порой, несправедлив. Пару раз я доводил ее до слез. Но они не трогали меня. Мне было просто непонятно, почему она позволяет себе жалеть себя, вместо того, чтобы постараться и больше работать над собой.
Как бы там ни было, постепенно все наладилось. Мы достигли определенной точки понимания, бурная влюбленность переросла в тихое спокойнее чувство. Потом у нас родились дети, две дочери. Тот период совпал с экономической нестабильностью. Директор завода, где я работал, проворовался. Производство встало, потом совсем закрылось. Из-за отсутствия хороших вакансий пришлось работать где придется, перебиваясь мелкими заработками. Мои доходы и раньше были не особо высокими. Все, что удалось скопить на вахтах, ушло во взнос за квартиру, которую мы приобрели по приезде сюда. У жены особых капиталов тоже не было. Она за меня совсем девчонкой пошла, на семь лет меня младше. С родными ей не повезло, помощи от них ждать не приходилось, поскольку все они пили запоями в Камышыном. У меня только мать - пенсионерка. Ни братьев, ни сестер, друзей и тех растерял. Вдруг оказалось, что как только я оказался женатый и без стабильной зарплаты, то вроде как никому и не нужен.
Все это очень давило на меня. Чтобы прокормить семью я стал вот на рыбалку ходить, удить, что попадется, на котел. Когда детей стало двое, я понял, что так больше не может продолжаться. Платежи по ипотеке были два месяца как просрочены, детям требовалось так много всего, что случайными заработками я не мог бы их прокормить. Я нашел две работы на неделю, и, совмещая их, смог, наконец, охватить процентов семьдесят того, что зарабатывал раньше. Но и этого нам не хватает, все уходит на ипотеку. По выходным я пропадаю на базаре, пытаюсь перекупить и потом перепродать что-нибудь, или подрабатываю слесарем по частным вызовам. Ночами, вот, прихожу порыбачить.
- Так что же, ты завтра опять на работу пойдешь? Вот так не спавши?
- Мне не привыкать.
- Это очень тяжело.
- Тяжело смотреть, как твоим детям нечего есть. Тяжело смотреть, как жена плачет ночами в подушку, как напрягается и каменеет ее лицо, когда она подсчитывает те крохи, которые ты сумел наскрести за месяц, как ее дрожащие руки отсчитываю платежи по ипотеке в стопочку побольше, а в маленькую стопочку на расход откладывает столько, что и на одного не хватит, как она ночами штопает одежду, потому что не может купить себе новую.
Я промолчал. Все, что я мог сказать по этому вопросу, было банально и глупо. Мне было трудно понять его, ведь я никогда на его месте не был. Быть может, чувство, что я испытал, не делало мне чести, но я искренне понадеялся, что никогда не окажусь.
- Самое странное во всей этой истории, то, что я не хочу, чтобы они страдали. Иногда, возвращаясь с работы, я смотрю на худенькие спящие лица детей, на изможденные руки жены, и понимаю, что не будь меня, ее бы ждала другая судьба. Женясь, я твердо был уверен, что смогу ее обеспечить. Теперь понимаю, что далеко не все зависит от нашего желания. Я не хочу, чтобы они испытывали нужду, голод, страх перед будущим. Иногда это чувство во мне настолько сильно, что я готов сам лишить их жизни. Я порываюсь сделать это только мысленно, рука моя при этом неподвижна. В такой момент я знаю, что бы я ни сделал, будет сделано во благо их и только ради них.
