Укутав мать до подбородка одеялом, он вышел в кухню. Окно в ней все заиндевело, и роскошными узорами мерцало в электрическом свете лампочки Ильича, которая одиноко свисала с потолка на проводе. Абажур мать неделю назад велела снять, к Рождеству отмыть хотела. До праздника осталось пять дней, и Олег уже предвкушал аппетитные запахи материных мясных пирогов, которые непременно и обязательно с детства сопутствовали этому дню. И запах меда от церковных свеч, восковых, а не этих искусственных, парафиновых, от которых только гарью и копотью несло. Нет, церковные свечи пахли иначе, сладко и трепетно. Мать их каждый год из храма носила, и дома зажигала, на Рождество да на Пасху. И в доме стояло дивное благоухание. По детству он и сам в храм ходил, мать его сызмальства приучала. А как подрос, так и дорогу забыл. Жизнь другой казалась, и все это стало будто ненужным, лишним. Теперь вот, впервые за десять лет, он задумался, а не сходить ли ему в храм вместе с матерью. Словно что-то родное и давно забытое там поджидало его. Словно он сам оставил там что-то важное, что непременно нужно сходить, посмотреть, как оно там, проведать.

Чайник медленно закипал. Олег зябко переступал с ноги на ногу, как завороженный рассматривая драгоценные блики в узорах окна: волны дальних морей, кудрявыми гребнями украшающие правый угол, и роскошь дивных цветов, расписавшую центр, под которой в полоске ровного блеска инея виделся ему мираж пустынь. На окно пала тень со двора, и Олег прищурился, всматриваясь в его белизну. Во дворе кто-то был, кто отбрасывал тень. Человек. Олег согнулся, вытянув шею, и в тонкой полоске не закрытого инеем стекла, попытался рассмотреть двор. На него со двора глянули два больших растерянных глаза. Холод прошелся по спине Олега. Глаза в окне были неживые. Расширенные в удивлении, они смотрели на него, не мигая, целое мгновение, и этого было достаточно, чтобы напугать его до конца его жизни. Красная сеточка капилляров высвечивала белки глаз алым, а зрачки и радужка на них был мутными, белесыми, как у покойника.

Позади засвистел чайник, Олег отшатнулся, ударился поясницей о стол, охнул. Поспешно выключил плиту, обернулся к окну, выглянул не без опаски опять. Двор был пуст, и во тьме вьюга мела и кружила. Впервые за столько лет Олег взял и перекрестился.

Мать спала, когда он вошел в ее спальню с чашкой простого чая и медом на блюдечке. Сахар она не ела давно из-за диабета, а мед врачи разрешали. Он оставил поднос на столе, и склонился над ней. Вот уже который раз он замечал, как она уменьшилась, будто съежилась с годами. А ведь раньше мать казалась ему большой, крепкой, полной жизни. Она была самой жизнью. Как она ловко всегда управлялась с хозяйством, и не болела почти. В молодости некогда болеть. А теперь истончилась, и казалась маленькой, беззащитной, ну как ребенок. Недаром говорят, старики как дети. Вот и мать его, как дитя стала. Жалко ее было, аж сердце щемило. А ведь скоро и не станет ее, и сам не оглянется, как стариком станет. Только не это заботило его. Мать давно все грустная ходила, словно тяготило ее что. А все потому, что семьей он так и не обзавелся. У двух старших братьев жены, дети, а он один сидел дома гол как сокол, вот она и грустила. Да что уж там, не каждому дано. Ну, чего не имел, о том не тоскуешь. А мать надо было б чем-то порадовать.

В дверь в сенях опять постучали. Олег охнул, прикрыл ладонью рот, чтоб мать не разбудить, и тихо на цыпочках вышел. Он не был суеверным и не верил ничему кроме собственных глаз. Но в этот поздний час холодный пот градом посыпался у него по спине. И не сказать, чтобы ему было чего бояться. Он и придумать такого ничего не мог, что там за дверью находиться могло. А все же то, что там было, внушало ему первобытный почти неконтролируемый страх.

Он снова взял молоток, и шепотом, еле слышно, спросил: "Кто?"

За дверью шерохнулось что-то, скребнуло. Все стихло.

Олег потряс головой, отгоняя все страхи и сомнения, и распахнул настежь дверь. В лицо ему ворвалась мокрая, липкая стужа, закружила его вихрем снега и мороза. Он отступил шаг назад, и, прищурившись, всмотрелся в бурю. Что-то сизое, как ком, трепыхнулось, метнулось в дом, и он, попятившись, захлопнул дверь. Разлепив глаза от снега, Олег увидел, что это было. Голубь, окоченевший и обмерзший, сиротливо переступал с ноги на ногу на деревянном крашеном полу.

- Олежа, что там? - раздался тревожный голос матери.

- Ничего, мам, птица залетела.

- Какая птица? Погоди, я выйду.

Он услышал, как она с кряканьем и причитанием поднялась, как зашаркали ее тапочки на тяжело ступающих старческих ногах. Птица косила на него свой левый глаз, и деловито пучась, утробно клокотала.

- Ох ты, Бог ты мой! - ахнула мать, появившись в прихожей. - Ты зачем, окаянный, сюда прилетел? А ну, кыш отсюда, слышишь, кыш, кому говорят.

Мать замахала на птицу руками.

- Олежа, ну что же ты стоишь? Дверь открой, и гони, гони проклятого. Ох, сердце, сердце прихватило...

Он хотел уж было поспорить, чем ей птичка помешала, но не посмел. Видя, как ее лицо стремительно бледнеет, как трясутся в страхе руки, он поспешил выпустить ночного гостя на улицу. Голубь улетать не особо хотел, и все норовил спрятаться куда повыше. Но Олег все же изловчился его поймать и выдворить за дверь.

Мать к тому времени уже сидела на полу, прислонившись спиной к дверному косяку ее спальни, и тяжко вздыхала.

- Мать, ты чего?

- Ох, Олежа, это ж смерть моя приходила. Я тебе говорила, не пускай. А ты? Что же теперь будет, Олежа? Как я тебя одного то оставлю, ты без меня пропадешь.

Олег помог ей встать и довел до кровати.

- На, глотни-ка чайку, - он заботливо вручил ей не успевший остыть еще чай.

Но она была безутешна, и горькие слезы катились по старческим морщинистым щекам женщины.

- Мам, ну что ты взялась? Ну какая смерть? Подумаешь, птица. Да их в мороз да во вьюгу сотнями гибнет. Он погреться хотел, от беды спастись. Мы же люди взрослые, должны понимать, что это все ерунда.

- Нет, - покачала головой мать. - Вот поживешь с мое, тогда узнаешь. Лет двадцать тому назад у тети Вали Соломойченко, что в конце улицы живет, муж, покойный Витька, так из жизни ушел. Была такая же ночь, и так же в дом постучались. Он пошел смотреть - никого. Дверь открыл, а там птица, и в дом влетела. Искали ее всей семьей, у них тогда еще Ванюшка с Колькой маленькими были. Но птицу так и не нашли. А через два дня Витька повесился.

Олега передернуло, и он, поежившись, с ужасом уставился на мать. По всему было видно, что она сильно напугана этой байкой, еще с тех времен вспоминала.

- Дядя Витя пил страшно, его перед смертью с работы выгнали. А время было тяжелое. Не думаю, что тут птица виновата. Это все простое совпадение. Он сам на себя руки наложил, так и дурак был, что жену и детей бросил. Водка и не до того людей доводит. Но, ни ты, ни я счеты с жизнью сводить не собираемся, верно? Вот и не думай о плохом. Завтра проснемся, и все хорошо будет.

Мать с укором посмотрела на него и вздохнула.